Рубедо

– Отец! – Генрих почувствовал, как вспыхнули уши.

Лукавый огонек мелькнул во взгляде кайзера и пропал.

– Ступайте же теперь. Надеюсь, вы довольны?

– И благодарен!

Генрих поднялся – пружинисто и легко.

Почему кабинет отца прежде казался ему мрачным и неприветливым местом? Нет, здесь вполне просторно и вольно дышится, в солнечном свете кружатся золотые пылинки, в фарфоровой вазе – не замеченный раньше букет. Не розы – обычные полевые цветы, которые так любит матушка.

– Генрих.

Оклик заставил его вздрогнуть и опустить взгляд.

– Когда вы росли, – продолжил кайзер, – мне нечасто удавалось быть рядом с вами. Я всегда был больше императором, чем отцом. И хотел в вашем лице видеть, прежде всего, достойного преемника, потом Спасителя, и под конец – сына, – его горло дрогнуло, и Генриху подумалось, что отцу, должно быть, тяжело подбирать слова. – Неудивительно, что я совершенно не знаю вас. И больно представить, что уже поздно…

Он умолк, встревоженно глядя на сына, лоб собрался в морщины.

Точно на миг осыпалась гранитная скорлупа, и под ней оказалось что-то человеческое, живое, уязвимое.

Не кайзер и не полководец – просто усталый пожилой человек.

– Нет, отец, – с мягкой улыбкой ответил Генрих. – Если этого хотим мы оба – поздно не будет никогда.

Особняк барона фон Штейгер

В сейфе Марго – полная картотека ее клиентов.

Семейные скелеты – вместе с грязными тайнами и маленькими личными грехами, – аккуратно вынуты из шкафов, разобраны на косточки, перемыты и убраны в переплеты.

Тут же – финансовая книга, где летящим почерком по-славийски прописано, кем, сколько и за какую услугу переведено на банковский счет фон Штейгер, жирно подчеркнуты должники и вымараны те, чьи грехи прощены и списаны.

Бумаги барона на нижней полке: ордера, чеки, векселя…

Ни одной долговой расписки, ни закладной на дом, ни намека на связь с ложей «Рубедо».

Марго вытерла взмокший лоб.

– Ну же, господин барон! – обратилась она к портрету. – Подскажите, что мне искать, дорогой муженек?

«Думай», – издевательски ощерился с портрета фон Штейгер.

Марго в досаде поддела ногой оброненные папки.

– Вы и при жизни были бесполезны! Теперь и подавно.

Бумаги с шорохом разлетелись. Что-то звякнуло о паркет, блеснуло в дрожащем газовом свете. Марго наклонилась и подняла треугольную пластинку с изображением вытравленного в меди одноглазого солнца – в насквозь пробитый зрачок прошла бы толстая бечева.