Рубедо

– Я также выражаю почтение мужеству, с которым император держался при сегодняшнем тревожном событии!

– Его величеству ничего не угрожало, – Генрих снова вклинился между матушкой и королем, нервно сжимая бокал и замечая, как в стекле закипают пузырьки. – И не будет угрожать, пока я нахожусь рядом.

– Большая удача иметь такого сына, как вы, любимый кузен, – улыбка Людвига, точно вырезанная из бумаги, казалась раздражающе фальшивой. – Уверен, при такой поддержке его величество кайзер проживет до ста лет и больше, храни его Господь! – он завел глаза и набожно перекрестился.

– Что хорошо для империи, но не очень хорошо для вас, мой друг. Я имею в виду, – добавил Людвиг, поймав полыхающий взгляд Генриха и явно радуясь, что колкость достигла цели, – вам очень нескоро передадут корону. А ведь время идет. Сколько вам исполнилось? Двадцать пять? – он сокрушенно покачал головой. – Я стал королем в двадцать четыре.

Коснулся стеклянным боком бокала, вросшего в ладонь Генриха. Финальный залп болью опалил затылок, мир сузился до булавочной головки, на острие которой блестела одна лишь улыбка Людвига.

И не осталось ни мыслей, ни слов – только пронизывающая дрожь и огонь, изнутри покалывающий пальцы.

– За то, чтобы мечты исполнялись своевременно, – тем временем произнес вэймарский правитель. – И я выиграл давнишний спор.

– Спор?

Череп сдавила опоясывающая боль. Моргнув, точно избавляясь от насыпанного в глаза песка, Генрих с тоской заметил, что гости снова потянулись в бальную залу, а вместе с ними и матушка – отец-император торжественно держал ее под руку, выводя на последний за этот вечер круг.

– Что я получу корону раньше тебя, кузен, – напомнил Людвиг, в отсутствие зрителей больше не считая нужным придерживаться этикета. – Спроси у завсегдатаев салона фрау Хаузер, они подтвердят пари.

– Я помню, – глухо ответил Генрих. – Завтра же в гостевые покои доставят ящик игристого.

Боль разрасталась, воздуха не хватало.

Не выслушала, не дождалась. Все помыслы, надежды, слова, вся любовь и жизнь Генриха были неважными для нее.

Тогда почему он сам считал, будто это важно? Так глупо, так смешно.

– Приятно, когда выполняются обязательства, не правда ли, Хайнрих? – сквозь мигрень донесся омерзительно раздражающий голос Людвига.

– Правда, Лютц, – ответил Генрих. До дна осушил бокал, даже не почувствовав вкуса, боль отступила на время, оставив в затылке саднящую тяжесть. – Надеюсь, этот пустяк поднимет тебе настроение.