Рубедо

Но вы, сударь, – взгляд под нависшими бровями окаменел, – вы обязаны помнить о предназначении и сдерживать себя впредь! Иначе я буду вынужден согласиться с его преосвященством, что вы стали слишком опасны.

Слова засели в мозгу мигренозной иглой и жгли, подобно стигматам.

Отец прав.

Дьюла отвратительно прав.

Он мог не сдержаться. Убить. Не только преступника, но и десятки безвинных людей!

«Вы Спаситель, ваше высочество, – всегда втолковывал учитель Гюнтер, хищно кружа подле маленького Генриха, когда тот по своей воле стягивал перчатки.

Спаситель?

Чудовище!

В груди поднималось глухое отчаяние, воздуха не хватало и хотелось морфия.

Придержав саблю, Генрих тяжело опустился в обитое бархатом кресло по правую руку от императора и отметил, как равийская принцесса – а ныне кронпринцесса Священной империи – совсем неизящно плюхнулась в соседнее. С ее припухшего лица не сходило выражение тупого испуга.

Генрих с досадой сжал подлокотники кресла, загоняя внутрь беснующийся огонь. И слепо глядел в потолок, пока гости подходили выразить почтение: сперва, конечно, тесть и теща – их сиятельства Конрад и Анна, престарелые и раздувающиеся от гордости и обожания. Теща все порывалась поцеловать Генриху руку, но ее быстро оттеснили в сторону, и место сейчас же заняли кронпринцессы Ингрид и Софья, прибывшие вместе с детьми и мужьями.

– Будьте счастливы, дорогой Генрих! – присела в реверансе круглолицая и очень похожая на отца Ингрид. – Господь благословил вас!

– А я просто рада видеть вас снова, – улыбалась Софья, не похожая ни на отца, ни на мать, а вовсе даже на бабку, из-за чего – Генрих знал точно – матушка с прохладцей относилась к своей средней дочери.

– Надеюсь, вы подольше задержитесь в Авьене, – ответно улыбнулся он. – С вашим отъездом Бург опустел.

И не покривил душой: огромные залы, в которых они играли еще детьми, казались теперь холодными и обезлюдевшими, точно отсеки семейного склепа, в котором заживо похоронили Генриха. Дурацкие искусственные розы в прическе Ревекки Равийской напоминали могильные венки.

Генрих тоскливо отвернулся, вспоминая недавно отосланный на Турмштрассе букет. Прошло два дня, а от баронессы ни слуху ни духу. И он, не привыкший к молчанию, терзался неизвестностью и досадой.