Сказка винного кубка

Он мог бы солгать себе, что мясо пережарено, вино кислое, а мрамор недостаточно бел, но в глубинах своей души он знал – он безудержно скучал по своим боевым товарищам, так и не вернувшихся с кровавых полей Эллады и отдавших свою жизнь во славу цезаря. Да, он победил, победил и получил то, о чем даже не смел мечтать, будучи босоногим мальчишкой, но поговорить старику было решительно не с кем. Лениво опустившись в кресло, он взял со стола маленький колокольчик и его короткий перезвон на секунду пролился по саду звоном упавшего пифоса.

Через минуту, показавшуюся сытому кентуриону целой вечностью в калитку садика быстрым шагом вошел один из многих его невольников. Это был еще совсем молодой человек, лет двадцати двух, одетый в простую тунику некогда белой ткани, перепоясанную темной бечевой. Угольно-черные кучерявые волосы юноши слегка возвышались над его головой, подобно кустарнику, а кожа носила смуглый, приобретенный от частого нахождения под лучами солнца бронзовый окрас. Обуви рабам носить не полагалось, а на левом плече стояло небольшое, но все же заметное клеймо, оставленное раскаленным железом вероятно еще во времена его детства.

- Вы звали меня, господин? – учтиво и быстро осведомился он.

- Да! – жара и винные пары уже слегка оглушили землевладельца, и теперь он, смутно ощущая досаду на что-то столь необъятное человеческим разумом, чего бы он не смог описать всеми словами из всех священных свитков, которыми так любят прикрываться презираемые им жрецы, - Мясо, - он оторвал у жирного цыпленка вторую ножку и демонстративно бросил ее на землю, - пережарено, а вино – кислое! И почему мрамор недостаточно белый? Может быть, мне снова велеть тебя выпороть?

- Мой господин, на той неделе вы…

- Ничего не желаю слышать! – Кентурион самодовольно ухмыльнулся, радуясь, что теперь не только ему одному приходится нелегко в этих треклятых садах.

- Если бы мясо было дожаренным, вино слаще, а мрамор – белее, вам бы не доставило удовольствия невозможность упрекнуть своего раба в этом, чего я никак не мог допустить.

Ухмылка спешно сменилась удивлением, будто бы хозяина ударили мешком, туго набитым тряпками – мягко, но оглушающе. Затем, она снова вернулась на покинутое ей ранее лицо – но уже другая, будто бы новая и окрыленная надеждой.