Княгинины ловы

Уж больно за тебя бьются». Ретивый был на несколько лет старше и не раз выезжал с князем в походы, в бою не подводил, а Ярый еще молодой да плохо объезженный. Димитрий сделал свой выбор. Подпив на пиру, в хмельном задоре, велел боярину Спиридону отослать коня жене, а для сопровождения дал Карпушу. Степан неодобрительно ворчал под нос, но вслух, ясное дело, князю ничего не сказал, тринадцатилетнему сыну наказывал княгиню от коня беречь и при ней остаться, для пригляда. Когда на утро Димитрий протрезвел, ему стало совестно, хотел за конем назад послать, но Степан отговорил: «Справится Карп, за княгиню не бойся».

Вдогонку поскакал гонец с кольцом, чтобы замолить грех перед юной женой за неудачный подарок.

Пахомий о чем-то весело судачил с гребцами, те спешно разводили костры, чтобы не остынуть на холодном ветру. Гридни[2] выставляли воев в дозоры. Хоть и своя земля, а ухо держи востро. Молодой боярин отошел от гребцов.

– Просят рыбку в лужах половить, остроги у них с собой.

– Пусть половят, плыть-то пока нельзя.

А нешто и нам порыбачить? – глаза князя заблестели. – Ну-ка, острогу дайте!

Он молодецки закатал рукава рубахи.

Голубое зеркало лужи время от времени подергивалось рябью, что-то темное копошилось на дне, но не шумно. Затаилось.

– Там она, там, княже, слышь, как ходит? – Игнатий, опытный рыбак, вызвался подсоблять, среди гребцов он слыл хватом: – Туда бей. Резче! Да куда ж ты, княже, бьешь, я ж тебе показал куда?!

В азарте Игнатий забывался, кто перед ним, но князь был не в обиде.

Поймать бы!

– Туда она ушла, пень на дне, под коренья рыбина ушла. Ниже наклоняйся, резче, резче… Ого-го!!!

Счастливый Димитрий, с трудом сжимая острогу двумя руками, держал над головой огромную щуку. Та билась на острие, отчаянно сражаясь за жизнь.

– Не упусти, княже! – заорал Игнатий, когда рыбина из последних сил резко рванула в сторону, и светлейшего рыбака зашатало.

– Не упущу, уху варить станем! – весело отозвался князь.

Ветер начал стихать, его ледяные объятья ослабели.

Костры игриво потрескивали сырым хворостом, который заложили вперемешку с домашними сухими дровами. От рыбацкой удачи да от чарки меда воины и гребцы стали веселыми и возбужденными. Шутки лились отовсюду, как вода через сито. Всегда молчаливый Первак, и тот, широко размахивая руками, что-то задорно рассказывал кметям.

– Вели, чтоб воям на стороже поднесли, продрогли, чай, – шепнул князь Пахомию.

– Сам пойду, уважу.