Княгинины ловы

Неужто и впрямь глянет, и все – пропал? – выказал потаенное любопытство Димитрий.

– Нам-то, князь, пропадать нельзя, мы люди семейные, – снова ехидно скалясь, напомнил Пахомий.

– Это ты семейный, да вон Первак, а я пока ни то, ни се, мне немножко пропасть – и не такой уж грех.

Тезка князя, Димитрий Первак, неодобрительно покачал головой:

– Слышала б тебя княгиня, точно не пустила бы, – пробасил он. – И Вышата обиделся, что с собой не взяли, пошто дядьку[1] не покликал?

– То и не покликал, проповеди бы читал и день, и ночь, как иерей, – Димитрий раздраженно нахмурил брови.

– Они с матушкой одного поля ягоды.

Вечно Первак совестью за спиной гундит, сладу с ним нет. Перед Вышатой князю было, конечно, стыдно, ведь как отец родной. С семи годков от мамок мальца оторвали да в руки опытному воеводе отдали. Он обучил княжича всему: как в седле сидеть, как коня объездить, как броню крепить, как мечем махать, из лука стрелять, да и охотиться как – тоже наука от Вышаты. «Ну, ничего, – успокаивал себя князь, – приеду, отдарюсь гостинцем каким, он и не будет серчать».

Томная Чернава медленно катила мутные весенние воды в северо-западном направлении на встречу Бежскому озеру. Плыть по течению было легко, и резвые ладьи стремительно летели по водной глади. Но только солнце перевалило за полдень, подул коварный северный ветер, он сбивал суда на отмель к южному берегу. Гребцы работали без остановки, наваливаясь всем телом на весла, лица от натуги наливались кровью, в студеный апрельский день им было жарко, пот струился по взмыленным спинам.

– При таком ветре много не проплывем, – озабоченно перегнулся через борт Пахомий, – может, на веревках берегом тащить или переждать, авось стихнет.

– Причалим, – распорядился князь.

Ладьи начали приставать к пологому берегу. На многие версты к горизонту здесь простирались заливные луга. Весенний разлив уже сошел, и река шуршала вдоль привычных берегов, но круглые лужицы, прощальные следы половодья то тут, то там искрились на солнце.

Князь сам вывел любимого жеребца попастись на молодую травку, нежно потрепал за гриву.

Ретивый и Ярый были у князя любимчиками, оба норовистые, резвые. К хозяину, к конюху Степану да к сыну его Карпушке с лаской, с чужими – настороже. Но вот незадача: не поладили жеребцы друг с другом. Каждый день конюшня вверх дном. Степан жаловался: «Не могу я их вместе держать, житья не дают. Ты уж выбери, князь, который тебе милей, а другого отдай кому али продай, а то пропадут оба.