Скотий Бог. Мать-медведица

Любил меня. Всё говорил, мол, вернусь со Смоленска, отгрохаем хоромы. И пусть детей нет своих, возьмем сиротку, мало ли их, бедных?

— Хороший мужик был, — кивнул Влас. Улада коснулась губами рыжеватых косм на головке младенцев, и грустно кивнула. С её курносого носа капнуло на родничок.

Понятнее от этого ни бельмеса не стало. Нерожденные сразу в дивий мир отлетают, светлые души, незамутненные, нет в них зла, чтобы скотину портить.

— А этого заделал до того, как на охоту ушел, стало быть?

— Так все, ведун-батюшка.

..

Колдун поглядел на роженицу, повертел головой. Какие-то несказанные слова висели в воздухе дымом, но сколь не нюхал он — не знал, что чуять. Полынью пахло, что он жег, и березовым жаром.

— Ну, что ж теперь... К Криву пойдешь, как отсидишься тут. Тот позаботится о тебе. Тот тоже мужик хороший.

Влас отвернулся, встал, подняв свою шубейку. Его работа тут была закончена, уж хорошо, что днем вздремнул, да. Теперь на курганы...

Краем глаза он заметил, как крепче сжала дитя Улада и ахнула вдруг, сказал бы — грустно, да нет.

Он слышал такой всхлип не раз и не два, так мявкала лесная рысь, попавшая в силки. Вывихнута лапа, и не уйти никуда, только лежать да смерти своей дожидаться.

Вот же ж. Дурак он, что ли?

— Ну, говори.

— Нет! Не скажу я...

Не будь то роженица — встряхнул бы Влас её за космы и головой макнул в ведро. А так пришлось обернуться, брови свести, руки в боки упереть.

— От меня тайну таишь? Или от Велеса, что твоему сынку тятькой в эту ночь был?!

Улада испугалась божьего гнева.

Дитятко к себе прижала, словно вырвет его Влас и воронам отдаст. Сейчас опять заревет, ну. Вот же ж баба, знай реви себе и детей рожай, но эта — отвернулась к огню, который затеплил волхв в печке и сказала тихо и сквозь зубы:

— Крива...

— Что Крива?

— Снохачил он меня, — сильнее сжалась роженица, — когда муж уходил. А то, говорит, в подвал поселю. Дрова рубить заставлю, самую грязную работу дам, но то нестрашно, а мужу... Мужу скажу, что ворота твои всегда открыты и для кузнеца, и для гонца, и для бродяжки.

У ведуна на руках шерсть дыбом встала. Он отшатнулся, уперся когтистой лапой в косяк.

— Брешешь!

— Клянусь! — порывисто повернулась к нему Улада. У самой — огонь в глазах, и говорит уже не робко, стал быть, прорвало, и шумно забились слова, так речной поток, сломив плотину, тащит каменья и бревна потоком, — Муж за порог — Крива ко мне! И так, и эдак, сначала янтаря да жемчуга, потом давай поколачивать.