Скотий Бог. Мать-медведица

А женка его на меня обозлилась, вот и прокляла! Не жизнь то! Ведун-батюшка, не жизнь, хоть забери меня в свои леса, раз рубашку Баянушке моему отдал, и буду жить в медвежьей берлоге, и пускай косолапый кости мои!..

— Молчи, глупая, — процедил Влас.

Страшные слова из Улады полились, мороз по коже его стал мурашками. Он заходил по бане, то и дело потряхивая лохматыми волосьями, и запуская в них руки. Не верил он! Не верил. Крива, что как брат ему был... Крива, деда-одуванчик! Безногий. Безногий же ж!

— Так он же не ходит, как он тебя.

.. — тупо спросил Влас, упершись в этот довод лбом.

— Никак был. Летов семь назад и вовсе с печи не пускал своей... А так корча у него случилась в последний год токмо. Да всё равно и поныне житья не дает! То трогай его, то в бане мой... Грешно, но так я его терпеть не могу, что...

Семь лет назад. Живое, да мертвое. Родное, да нет. И роды... не первые. И дитя хорошо так вышло, кости разошлись как следует, как знали...

— Что... что? Свернула своему сыну от насильника шею? Или как кутенка утопила? А может в снеге бросила?

Всё встало на свои места.

И глаза у Улады потухли, как звездочки гаснут, по небу пролетая. Она кивнула. Не заплакала, только вдруг часто-часто стала целовать своего сына, желанного ребенка, да так, будто прощенья у него молила.

Влас встал.

— Ревун у вас завелся. Семь лет твоё дитя ждало, что ты придешь и над костями его имя скажешь, а не дождавшись, само в твой дом пришло. Не получило оно молока твоего, вот и лишило вас кормилиц.

Не получило тепла, вот и шерстяных овечек поперекручивало, чтоб вы по зиме от холода передохли. К тебе оно придет теперь. Баяна забрать захочет и вместо него в люльку лечь.

Заплакала Улада, спустя пару ударов сердца поняв, что натворила. Влас свел брови и глянул в сторону курьих изб, что на западе.

— С тобой останусь. Глупая ты баба, Улада, но хватит уже смертей. Упокоим мы твоего ревуна.

И, больше не обращая на стенанья бабы внимания, сел у входа готовиться. Достал свой серп, положил на колени и, проведя по оному пальцем, пустил себе кровь.

Кровь, всегда кровь. Рождения, смерти, жертвы. Родная и не родная. В лесах сгинувшая или оставленная матерью. Влас покачал головой и начертил между бровей по сползшей глине себе резу, чтоб видеть незримое, и тяжко вздохнул. Не разбирался он с такой-то нечистью, не был воином, впервые в лицо посмотрит ревуну. Только от наставника слышал: тот говорил, что поседел в ту ночь, когда увидел мертвого дитятку.