Братья-рыцари и камни Гроба Господня

В них было столько взаимной неприязни, что оба одновременно поняли: с этого мгновения, ни один, ни другой не скажет своему визави ни слова правды, а поняв это, оба решили, что каждый из них теперь будет играть лишь в свою игру, и по своим собственным правилам, преследуя свои собственные цели...

— Мессир де Ногаре, мне кажется, что мы с вами на́чали не с того, с чего должны были начать люди, встретившиеся на дороге и служащие одной цели — восстановлению спокойствия и искоренению ростков дьявольской ереси, проникшей как в лоно нашей Святой католической церкви, так и в благословенные владения короля Филиппа.

Гийом де Ногаре внутренне усмехнулся, но изобразил на своём лице полную раскаяния улыбку:

— Не буду с вами спорить, монсеньор легат. Наверное, это сказалась усталость после долгой дороги...

— Ну, вот и отлично. Я тоже так думаю. Значит, мы исправим вашу ошибку следующим образом... — Ги Бамо добавил в свой голос христианское смирение, как будто то, что он предлагал, требовало от него какой-то неимоверно тяжёлой жертвы, — как только мы прибудем в Тампль и разместимся, я исповедаю вас при первом же удобном для вас случае.

«Каков же ты хитрец! Ладно, легат — изобразим исповедование. С меня — ха-ха-ха — не убудет!» — размышляя подобным образом, главный королевский советник склонил голову в знак своего полного согласия:

— Как вам будет угодно, но давайте же поторопимся, чтобы ещё затемно прибыть в Париж.

Гийом де Ногаре и сопровождавший его сержант с баннером склонили головы. Легат распахнул свой чёрный плащ и привычно потянулся к висевшему на его груди распятию, однако вместо него, на толстом кожаном шнурке висела обгоревшая головешка, только своими оплывшими очертаниями напоминавшая крест.

Ги Бамо опустил непонимающий взгляд вниз и, увидев головешку, в ужасе отдёрнул руку. Его сутана тоже представляла собой жалкое зрелище и была безнадёжно испорчена: на том месте, где всегда висело распятие, а теперь на шнурке болтался обгоревший кусок дерева, теперь образовалась большая, подпаленная по краям проплешина, открывавшая его обожжённую дьявольским огнём оголённую грудь.