Каледонский Безумец

Четырежды двадцать колец

Дыма над головою

Тому подарю, наконец,

Кто их унесёт с собою.

Помыслов чистых силой

Напоил боевой кинжал.

За все сокровища мира

Я бы его не отдал.

Моя лошадь чайки быстрей,

Чьё гнездо скрыто скалою,

Венец мой из красных камней,

Мой щит – с золотой каймою.

У меня сотня долей в добыче –

Доказательство мощи моей;

То войны нерушимый обычай:

Тем почёт, кто в бою всех злей.

Когда-то я был пастухом,

Прежде чем мудрецом родиться,

Я бродил по земле пешком,

Городам чудесным дивился.

Золотом под небесами

Стал я богаче других

И наслаждаюсь трудами

Мастера дел золотых.

И мудрость друидов верховных

Средь лесов и журчания вод

Предрекает в явлениях новых

Артура грядущий приход.

– По-моему, ты мудоплёт, – размашисто-ритмично, в тон Талиесину, произнесла Гвенддид. – Ибо только мудоплёт может приписать своей ничтожной персоне сотворение Блодейведд.

Сестра стояла позади барда, когда говорила эти слова, и тот от неожиданности сдавленно, почти по-девчачьи пискнул и отскочил в сторону.

– И эту чушь о себе-любимом ты читаешь знатным пентеулу и вледигам?

– Гвенддид! – Талиесин, узнав-таки мою сестру, попытался изобразить на лице и в голосе неподдельную радость, но это у него получилось неважно. Неподдельность ему вообще давалась с трудом. Контур его тела зарябил: видимо, Талиесин тут же попытался по старой доброй привычке перекинуться в какого-нибудь зяблика и упорхнуть прочь.

Но я заранее вплёл заклинание и крепко держал его на пальцах, поэтому у дарования ничего не получилось. А Гвенддид своим «мудоплётом», кажется, сымпровизировала некую усеченную версию песни поношения с явным прицелом на язык барда, поэтому следующая попытка избегнуть продолжения внезапной встречи с помощью какого-нибудь словесного заклинания заставила нашего давнего знакомого поперхнуться собственной речью.

– Мирддин! – настроение барда ещё больше испортилось, когда он увидел рядом с сестрой меня. – А я тут… э-э-э вот, репетирую.

– Знал бы великий Мат ап Матонви, как ты тут репетируешь и коверкаешь его имя, ох, несдобровать тебе, Светлячок.

– Я теперь не Светлячок, – запротестовал бард, – я теперь Талиесин – Сиятельнолобый.

– Мы видим – аж блестит, как ты через него ауэн гоняешь. Причём чаще всего без толку, – усмехнулась Гвенддид.