Король русалочьего моря

— Не нужно обладать особым даром к языкам, чтобы не перепутать Sangre del Sol и Corazon de la Tierra, — отпарировала Одиль. У нее иберийские слова выходили мягко и певуче, но действительно, даже с учетом акцента совершенно не похоже.

— Артефакт мог и поменять имя, — сказал он.

На удивление, Одиль не стала спорить. — Допустим.

— Камень может быть в простой оправе. Он светится, я и видел-то его мельком…

— … а еще, — совсем тихо сказал Адриано, — помнишь, те двое сказали, что у Иберии артефакта нет?

Еще минуту они молчали.

Ксандер даже боялся дышать, словно лишний вдох мог как-то сдуть это хрупкое, как лед на крыше, рассуждение, и оно бы разлетелось на куски, едва успев сойтись.

— Ребята, — сказал он тихо, как будто мог спугнуть. — Может быть, ваш отец и это знает?

***

Текст они сочинили там же, на башне: Адриано, сказав, что «незачем откладывать», выудил из кармана плаща потрепанное перо и какую-то бумагу, осмотрел ее, вздохнул, решительно зачеркнул что-то на одной стороне и выдал ее сестре, присев перед ней, чтобы послужить чем-то типа письменного стола.

Сначала Ксандер думал, что текст должен быть витиеватый, а нужный им вопрос задан намеком, но Адриано и это решительно отмел, сказав, что им и без того загадок хватает, чтобы разгадывать еще и ту, которой им непременно на эдакую эпистолу ответит отец. Поэтому, добавил он, письмо должно быть по делу, но с политесом — и вот тут уже процесс окончательно перешел в руки Одили. Почтительная дочь кратко поинтересовалась отцовским самочувствием, мимоходом осведомилась о погоде в Венеции и здоровье сенатора, чье имя Ксандер забыл почти сразу же, как услышал, а потом написала то, что он всегда впоследствии вспоминал каждый раз, как слышал слово «политес»:

«Отец, мне нужно знать ответ на несколько вопросов.

Первый: как называется артефакт Иберии. Второй: менялось ли его имя когда-нибудь. Третий: знаешь ли ты про пророчество о том, как снять клятву Нидерландов. Тысяча поцелуев и поклон от твоих детей».

Хотя, по здравому размышлению, Ксандер в день Лабиринта и видел помянутого отца, он совершенно внешне его не запомнил, и когда воображал, то в несколько подкорректированном виде одного из Альба, за минусом огня.

При мысли о том, что скажет на такое послание такая августейшая особа, его, несмотря на аховую ситуацию, пробрал смех, а со смехом, пусть и поначалу нервным, его наконец отпустило.

— Станцуем? — Одиль встала и протянула ему руку.

— Прямо тут?

— Зачем? Внизу.