Король русалочьего моря

Алехандра беззаботно и без умолку рассуждала обо всем подряд: и о том, как замечательно они провели лето в беспечальной Италии («тебе бы понравилось в Риме, Ксандер!»), и о каком-то законе, который обсуждал в кортесах ее отец («ведь это же справедливо!»), и о том, как она училась петь народные песни и, кстати, фламандские в том числе. Пела она, может, и ничего — тут Ксандер был не знаток — но выговаривала по-фламандски с чудовищным акцентом, от которого хотелось прижать уши, как ошпаренному коту. Он уже было глянул на Одиль — даже колдовское пение было бы лучше — но тут лопнуло терпение у Катлины: заявив, что им вот уже совсем пора, она поволокла протестующую сеньору прочь.

И, конечно, Алехандра тут же подвернула ногу.

Так ли это было на самом деле или нет, но хромала она с энтузиазмом и опиралась на руку Ксандера вовсе не иллюзорно — настолько, что Ксандер воспользовался этим и мстительно призвал на помощь еще и Адриано. Вдвоем они донесли пострадавшую до профессора Му Гуан, которая выслушала историю ранения с полным хладнокровием и освободила Алехандру от утренней пробежки.

Правда, когда они с пробежки вернулись, оставшаяся на милость профессора в зале Алехандра была краснее помидора, и ее нога уже волшебным образом излечилась — к большому облегчению Ксандера, которому нисколько не улыбалось тащить ее еще и в лазарет. Зато в лазарет после уроков мог сбежать он, и сбежал, и усердно толок там злосчастные изумруды, пока на Академию не опустились ранние зимние сумерки, а он сам смог успокоиться и поразмыслить на медленном и — по счастью! — одиноком пути домой.

По чести, явное проявление нежных чувств и эффекта зелья у Алехандры его бы даже радовало, если бы за Беллой замечалось… ну, не совсем то же самое (он был не уверен, что хотел бы от нее подобную же липучесть, и уж тем более не был уверен, что ему бы понравилась ее реакция на недостаток восторга с его стороны), но хоть что-нибудь. Но Белла вела себя как ни в чем не бывало — разве что посматривала на него косо и подозрительно.

То, что третья из прикладывавшихся к кувшину, а именно Одиль, и того не делала, его смущало особенно. А что, если конкокт, который он так беспечно вылил в вино, надо было как-то по особенному перемешать? Он ведь даже не заглянул туда — а что, если яд остался весь наверху и достался целиком единственной иберийке, кто была ему не нужна?

— Алехандра!

Он вздрогнул и оглянулся: и точно, к нему шла сияющая Алехандра.