Король русалочьего моря

Спешить было особенно некуда, поэтому он пошел размеренным, как снегопад, шагом, поглядывая на припорошенные деревья и размышляя, куда лучше бы подлить вышедший приворотный яд: в кофе или, может, в воду, которую Белла всегда держала в спальне? С кофе надо было подгадать, она часто варила и сама, а вода — какая вода, в самом деле, если яд на вине, и вовсе даже не белом?

В таких размышлениях — впрочем, вовсе не тягостных, а даже веселых, как будто речь шла о показывании фокуса, — он добрел до самых входных ворот Башни Воды, и тут наконец опомнился, оглянулся — и замер.

Башня Воды отозвалась на ледяное дыхание севера с восторгом — во всяком случае, нарядилась по-новому так, будто предназначалась в новую резиденцию Снежной королеве. Вода во рве замерзла ровным зеркалом, ивы оделись в искристый иней, струи родников и фонтанов обратились словно в хрусталь, а водопад над мостом стал огромным, как триумфальная арка, ажурным порталом изо льда.

Вокруг не было ни души, лишь внутри самой башни гостеприимно светились окна, и улыбнувшись, он пошел на их огонек — и только шагнув в ворота, увидел, что он был в зимней ночи не один.

В белом безмолвии танцевала Одиль.

В пушистом от снега воздухе не было слышно ни единой ноты, ни единого ее шага — она же была легка и грациозна, как падавшие снежинки, и он не ушами, но словно внутренним каким-то слухом улавливал такую же веселую, тревожно-лукавую мелодию, которую вели кокетливые скрипки.

И рассмеялась, подбегая к нему своей летящей походкой — точнее, не к нему, а к уже изрядно припорошенному полотенцу, брошенному на низкие ажурные перила.

— А ты припозднился, — сказала она, с наслаждением вытирая лицо и шею заснеженной тканью, которую не позаботилась отряхнуть.

— Занятия, — ответил он на невысказанный вопрос. — А что это за танец?

Она напряглась, опустив полотенце и сверля его пристальным взглядом.

— Ты слышал музыку?

— Не совсем. Ритм же… и, — добавил он, когда она чуть поникла, — то, как ты танцевала, это было… задорно даже.

Она провела полотенцем по лицу, словно стирая огорчение.