Король русалочьего моря

Минута в минуту, как только солнце встало в зенит, он уронил в отвар выданную Одилью брионию, полюбовался на вспыхнувшие в третий раз символы и с нетерпением заглянул в темную, как омут, гладь.

И тут его передернуло, словно от холода: он вдруг понял, насколько же опасно их предприятие. Нет, отказаться от него он бы не смог, как не смог бы отказаться по доброй воле от самого себя, да и само это чувство опасности было завораживающим, словно он правил утлой лодкой в бурю — но и игнорировать его он не мог.

На его счастье, сегодня у него не было занятия в лазарете, но оставшиеся два урока он отсидел, будто на раскаленных угольях. В какой-то момент он поймал на себе пристальный взгляд Одили и изобразил ей успокаивающую улыбку — точнее, постарался, и судя по тому, как она подняла бровь, попытка была неудачной. Но подходить и расспрашивать она не стала, наоборот — утащила с собой Беллу, едва кончились уроки. За это Ксандер был ей от души благодарен — вот уж перед кем он точно не хотел бы сейчас отчитываться, так это перед сеньорой.

Он еле дотерпел до положенного часа, когда уже багровое солнце коснулось краем начинающих темнеть гор. Пиренеи были все-таки южными горами, и небесное светило мчалось на отдых так, будто за ним гнались. Дрожа от волнения, он постарался ронять веточки омелы в отвар как можно размереннее, и успел уронить последнюю за мгновение до того, как солнце скрылось окончательно.

Знаки вспыхнули в последний раз — и погасли.

Ксандер снова заглянул в котелок, в спокойное, как зеркало, варево, уже зная: яд Бранвен ему удался.

Глава 10. Перелом зимы

Когда он выбрался из своего укрытия, бережно прижимая к груди результат своих трудов — ту часть его, что вместилась в заранее пожертвованный Катлиной хрустальный пузырек, — обнаружилось, что в Академию наконец пришла зима.

Хотя она пришла вот так, ночью, но ему подумалось, что пришла она не крадучись, а спокойно, с достоинством спустилась наконец с заснеженных вечно горных пиков, и вот теперь властно вступила в права, которые никто не думал оспаривать.

Может быть, такая мысль пришла к нему потому, что мороз не набросился на него с порога, а забрался под довольно-таки теплую куртку постепенно, ласково и неумолимо. А может быть — потому, что падал снег, в бесшумной, безветренной тишине, мягко и лениво кружась в воздухе прежде, чем лечь под ноги суховатым, колюче-блестящим ковром.