Король русалочьего моря

Разволновавшаяся иберийка сначала долго вспоминала символ часовни, где обрела вечный покой ее мать, потом выяснилось, что вспомнила неверно, а потом — что и нарисовать его выйдет далеко не сразу. Поэтому, несмотря на присутствие и поощрения мэтра, Одиль шагнула через порог открывшейся двери с некоторой опаской, далеко не уверенная, что переживет этот опыт. Однако опасения были напрасны: они оказались в наполненном витражными отблесками и огнем свечей пространстве за алтарем.

— Вот эта капелла, — тихо сказала Белла.

Часовню освещала едва одна свеча, горевшая перед образом Мадонны, с усталой улыбкой протягивавшей Младенцу букетик цветущего розмарина. С соседних стен на эту сцену смотрели с восторгом и безумной надеждой укутанная в свои распущенные волосы Мария Магдалина и одетая в лохмотья, изможденная Мария Египетская.

Странный выбор святых, подумалось Одили, но спрашивать у Беллы, почему ее родня решила украсить могилу ее матери образами раскаявшихся блудниц, было бы немного неприлично.

— Пирожки-то мы не забыли? — забеспокоился рядом Адриано. Ксандер безмолвно мотнул головой, протягивая сеньоре увязанный в льняную салфетку сверток. Белла взяла его не глядя и шагнула во полумрак капеллы. Осторожно и почтительно она склонилась у каменной плиты, на которой лежала фигура укрытой бесформенными складками женщины, положила белую розу на молитвенно сложенные мраморные руки. На этих руках уже лежала великолепная белая лилия, разглядела Одиль, и судя по тому, что на ней еще блестела вечерняя роса, с тем, кто ее принес, они едва-едва разминулись.

Мгновение ничего не происходило, но ждать пришлось недолго. Одиль едва успела прочитать сквозь полумрак надпись на мраморе, сообщавшую всем и каждому, что здесь покоилась благородная и могущественная Анхелика Лусия Альварес де Толедо, а также супруг ее, благородный Андре де л’Анж, когда над лежащей женщиной замерцало тусклое сияние, и с плиты встал призрак — так, как, должно быть, мать Беллы встала бы ото сна.