Боярыня

Только чья? Вряд ли моих падчериц или их малышей, стало быть, есть еще какие-то дети?..

— Позже приду, — оповестила меня Наталья и тоже вышла. Я лежала, слушая звуки дома и улицы.

Низкий вой ветра в трубах и воздуховодах. Трещит печка — совсем тихо, но очень недалеко. И жарко. Я протянула руку, стянула с себя одеяло. Хотелось поправить подушку, но я не могла и лишь поерзала, устраиваясь удобнее.

Опочивальня была немаленькой. Повернув голову, я рассмотрела вдоль стены, помимо лавок, теперь пустых, несколько сундуков.

На одном из них что-то лежало — наверное, мое платье. Свечи застыли, никто не тревожил воздух в комнате, но я вдруг ощутила, что я не одна.

Вместо фигурки богини мне нужно было просить нож?..

Шевеление донеслось с другой стороны, я резко повернула голову, и движение напомнило мне, что это неосмотрительно, но мне на боль в затылке было сейчас плевать — там, где слышалось чье-то присутствие, была печь, огромная изразцовая печь; уже почти прогоревшие, хрустели покрытые оранжевой россыпью огоньков поленья, и темная тень ступила на приставленную к стене лестницу.

Крикнуть я не успела.

— Полно, матушка, я это, Марья, — раздался скрипучий старческий голос, и я испытала невероятное облегчение, пусть преждевременное: любая старуха со мной, беременной, справится без труда. — Поди, Наталья-то ругаться будет, ежели я тебя оставлю, а сама на печи буду. Ох, старость не радость-то…

Старуха слезла, проковыляла до подсвечника, взяла одну из свечей, но близко ко мне не подошла, села на лавках.

Свет падал на ее лицо — совсем как сморщенное яблочко.

— Лежи, лежи, матушка, я, чай, получше Натальи-то тебе подсобить смогу, — сказала Марья. — Сколько уж я приняла чад, одним Пятерым ведомо.

— А сама не знаешь? — улыбнулась я.

— Откель, матушка? Грамоте меня разве кто учил? — Марья вытянула вперед руку, растопырила пальцы. — Вона, больше, чем пальцев. А насколько, не скажу.

— Ты повитуха, — уверенно сказала я — и ошиблась. А потом подумала — знает ли Марья, что произошло с моим мужем?

— И повитуха, — кивнула она.

— Стара я стала. А как молода была, и принимала, и кормила. Вона, теперь Наталья вместо меня. А у меня уж ни молока, ни мощи. Но ты, матушка, не бойся. Ножки поверху — значит, все хорошо будет. Готовься да Милостивой молись.

Едва ли не впервые я осознала, что скоро мне предстоит рожать. Несколько часов, а может, и дней невероятных мук с неизвестным исходом. Ни врачей, ни лекарств, одна лишь… воля Пятерых и умение повитухи.