Путешествие на Восток

судьба гласит: «Во зло обратится всё, что начиналось добром, через предательство и страх перед ним». Так погибнет мой Нарготронд — но я хочу верить, что Дортонион всё равно оживёт. Что мы сможем преодолеть злое и посеять доброе!

— Так погибнет твой город — и ты не пытаешься бежать, чтобы его спасти? — изумился Волчонок.

— Посмотри на меня и скажи, далеко ли я убегу.

— Положим. Но скоро твои раны затянутся, и ты станешь здоров. Тогда что?

— Тогда меня удержит дело, которое ты начал. Освобождение Дортониона.

— А если он будет свободен?

Эльф опустил глаза. Вздохнул, глубоко и тяжело.

— Я знаю, что Нарготронд погибнет, но я люблю его, — сказал он тихо. — Когда я буду здоров, когда Дортонион будет здоров... следи за мной в сотню глаз, Волчонок, и всё равно не уследишь, потому что я должен вернуться к своему народу.

— Который предал тебя, купившись на речи твоих сумасбродных родичей? Отец так говорил.

— Твоему отцу лучше бы молчать, за умного сойдёт, — огрызнулся эльф.

Волчонок захохотал.

Таким Нолдо нравился ему больше — сердитым, дерзким и колючим, не смиренным и покорным судьбе. Он не помнил, чтобы эта Злая Сила приходила тогда на войну, но был уверен: и она не всесильна. Никто не всесилен, кроме Хозяина — и даже про него Можжевеловый утверждает иначе.

А если никто не всесилен, то всякого можно победить.

Из этого прямо получалось — эльф называл такое логикой — что можно победить отца. Не отпихнуть его заклятье чуть-чуть, на несколько шагов, на пару домов — а снять раз и навсегда.

Он даже в общем-то видел, как это можно было бы сделать.

Но ему не хватало мастерства.

Малявка шевельнулась, переступила лапками по голове. Что-то её тревожило. Должно быть, мертвяки — отец их развёл огромные стаи. Птицы, звери, летучие мыши, все улучшенные в новом северном духе — железные клыки, когти из золота, крылья из фольги и прочие излишества.

Волчонок такое не одобрял: зачем, если обычный хорошо откормленный и тренированный волк легко заборет всю эту металлическую роскошь?

И останется живым — а излишества прикручивали только мёртвым.

— Отец, ты опять задумался и чуть в дерево не вписался. Тебе надо меньше думать!

Быстрый всегда был редкостным хамлом.

— О вас думаю, дураках. О том, как нам жить дальше.

— И как?

— Думаю: освобожу эту землю от отца — и отдам вам.

— Нам троим? Великовата будет.

— Не троим. Всем вам. Будет земля для faire волков, для моих детей. Научимся жить в домах, топить печи, копать землю.