Светоч новых дней

Он помогал, чем мог, как и должен был поступать врач и целитель. Ни малейшая боль, ни малейшая печаль не уходили от его внимания. Всё, что беспокоило рыцарей, их оруженосцев, лучников — от ран и царапин до навязчивых мыслей и тоски по семье — всё проходило, а тайной ценой тому служили собственное здоровье и шаткий рассудок. Потому и прощались ему чудные, но безобидные выходки.

Все знали о его целительном свете...

Никто не знал об его тьме.

Впервые он покидал Англию. Необыкновенное чувство. Ничего не поменялось, а на мир смотришь иначе.

При жизни он редко покидал пределы Уилтшира.

При жизни... как будто он умер.

...я и так давно мёртв...

Что в палатках, что на корабле, повсюду твердили о мести французам, о защите чести страны и короля, которую в наглую опорочили. Да, кто-то искренне желал мести. Но многие жаждали другого — до последней крупицы забрать у французов всё, чего те не были достойны.

— Эта война прославит нас, — говорил Лангдон. — Наши имена будут струиться в песнях, чернеть росписью в книгах.

И ты тоже прославишься, Майло! Нас увековечат в истории как великих воинов.

Нужна ли ему такая слава — слава незадачливого доктора, проигравшего битву с болезнью в собственном городе, которого взяли с собой из жалости? Любое слово, услышанное на корабле, сыпало новую соль на душевные раны.

Лангдон жаждал признания, Болдуин жаждал крови, они не поймёт и доли этой боли. Освин, однако, был как раз из тех, кто стремился защищать, а не разрушать.

Однажды они вдвоём беседовали ясным днём, навалившись на перила палубы.

Майло чувствовал, что из троих лучших людей Фредерика именно Освин, чуткий, внимательный, где-то наивный, мог понять его, как никто другой на судне. Потому и не боялся он раскрыться перед ним. А раскрыться пришлось.

— Ты постоянно упоминаешь какую-то Элейн, — сказал Освин. — Во сне или во время этих твоих... чудных припадков.

Майло промолчал, сминая в руках кожу маски. Длинные ремни болтались, хлестали по коленям. Неужели упоминал? Проклятье. Слабость так и соскальзывала с языка, когда не надо.

— Хорошо. А что это за маска? Ты с ней не расстаёшься.

Верно... не расстаётся. С тех самых пор, как она стала единственной вещью, оставшейся у него от Риверхилла.

— Подарок моей ученицы, — заговорил Майло. — Это её звали Элейн. Она смастерила её, когда погибла первая половина города...

— Что это? — спросил он её тогда, когда она положила ему на колени маску с отчётливо выпирающим клювом, сшитую из грубой кожи.

— Моё видение.