Светоч новых дней

Чем дальше углублялись в лес скакуны, тем быстрее росло вязкое, беспокойное чувство, которые он узнавал чаще и чаще.

То было чувство близкой смерти.

Они вышли в поле, на дальнем краю которого виднелась деревня, когда из леса параллельно им вырвались незнакомые всадники.

— Берегись! — конь Фредерика встал на дыбы, и он резко обнажил меч.

Французы. Такой же немногочисленный отряд, лишь ненамного сильней их собственного. Небось, тоже вышли на разведку.

Над полем разлетелись крики.

— В атаку! — поднял клич Болдуин, и завязался бой.

Пляска металла и крови, рваных плащей и лошадиных грив. Звон лезвий и лязг доспехов звучали музыкой, разжигающей ярость. Тлеющее пламя будущего траура обернулось факелом мщения. Очаги боли разгорались со всех сторон. Майло размахивал мечом, но не наносил серьёзных увечий, словно бы разгоняя французов как назойливых мух.

Кони ржали, сброшенные с сёдел люди надрывали горло. Стоило Майло отвлечься единственный раз, как и его скинули на землю. Ему прорубили плечо.

Тайный свет ослепил его изнутри, едва разлились багровые реки.

...держи себя в руках, бейся дальше, вставай!..

Новые крики. Не простые, нет!.. Освин! Он в беде!

Протиснувшись меж двух воинов, Майло вырвался к Освину и проткнул лицо французу, который едва не поступил так же. Освин упал на одно колено, он тоже ранен.

— Уходи, безумец! Вмиг ляжешь, — придерживая живот, сказал он.

С этим не поспоришь. Он настоящий безумец.

— Не посмею! — ответил Майло. — С нами Бог! С нами Англия!

И он нырнул в гущу битвы.

Улей французов окружил его, но Майло двигался дальше, нанося удар за ударом, вниз, вверх, влево, вправо. Внутренний свет заглушал боль, внутренняя тьма пожинала души. Ранен ли он, или это чужие мучения? Неважно. Главное, двигаться, главное, биться! Изо рта забилась кровь, но он сплёвывал её и замахивался снова.

Музыка стали, рубящей плоть. Пляска смерти в круговерти жизни.

Кто-то полоснул его по горлу, и танец был окончен...

Он должен был умереть.

Его тело, ставшее единым целым с рыхлой землёй, должно было исчезнуть, разбухнуть и раствориться. Тьма задушила бы свет навечно, утяжелив веки, дабы не дать им подняться.

Он ошибался.

Это возвращение оказалось столь же тяжёлым, как и пробуждение в Эшстоуне, первое, настоящее. Полученные травмы хлестнули жжением — на груди, на животе, в плече и в шее. Пасмурное небо расплывалось в слезах и крови. Он один? Где-то есть живые? Сколько времени он так лежал?..