Бегство

— Была бы у меня сейчас эта метла, я бы знаешь куда тебе ее засунул?..

Чиновник захлопал глазами.

— Что-что?

— Чего уставился, козел, морда жирная?! — заорал Доминик. — Ты издеваешься?! Какой, к чертям, штраф?! Его, — он ткнул пальцем в Уве, — Чуть не убили в первую же ночь, и ты его же за это штрафуешь?!

Лабуше побагровел и принялся колотить кулаком в стену.

— Погромче постучи, а то вдруг не услышат!

Уве бросился к Доминику, повис на нем, пытаясь оттащить подальше от чиновника.

— Успокойся, успокойся, пожалуйста, — он был бледнее обычного, слова вылетали тихой, быстрой скороговоркой.

— Не провоцируй их... Это не последний корабль, мы успеем заработать еще... Пожалуйста, просто успокойся!

— Да отвали ты! — Доминик оттолкнул его и снова обернулся к Лабуше. — Что, не слышат тебя, а? Ну давай я помогу!

Зарычав от натуги, он с грохотом перевернул стол. Во все стороны полетели бумаги. Чиновник вскочил, вжался в стену, со страхом глядя на наступающего на него парня.

— Десять лиардов! Да за десять лиардов я твою мамашу в веселом доме.

.!

— Доминик, пожалуйста! — взмолился Уве. — Ты только хуже сделаешь!

— Да заткнись! — заорал он. — За тебя же заступаюсь, ты...

В кабинет ворвались трое в синей форме и с дубинками в руках. Уве обернулся к ним.

— Подождите! Дайте мне успокоить его, пожалуйста, он не... он...

Его отшвырнули в сторону. В следующее мгновение надзиратели сбили Доминика с ног и стали охаживать пинками и ударами дубинок. Он сжался, пытаясь защитить голову и лицо, но тщетно. Сквозь заливающую глаза кровь он увидел, как Уве поднимается, делает было шаг к ним, и застывает в нерешительности.

— Хочешь получить то же, что и твой приятель? — прошипел Лабуше. Уве открыл было рот, но ничего не сказал, потупился и мотнул головой.

— Отлично. Этого — в карцер. На две недели.

«Трус,» — хотел закричать Доминик, но его опять ударили по голове и вокруг сомкнулась темнота.

Темнота окружала его все следующие дни — давящий мрак камеры, от которого становилось трудно дышать и хотелось выть и лезть на стены, и распирающая изнутри мрачная темная ярость.

Ярость, которая сопровождала Доминика постоянно, и днем, заставляя в кровь раздирать пальцы, остервенело выдергивая нити из толстых смоленых веревок, и по ночам, когда в своих снах он избивал кого-то, душил, чуть ли не рвал на куски.

В столовой он старался сесть куда-нибудь подальше от входа, потому что при виде стоящего у двери надзирателя Доминику хотелось наброситься на него и вцепиться в горло.