Приют изгоев

Только однажды она сделала исключение, когда Хаско привезла послание от Императора, но и его Морайя не стала читать сама, а приказала Хаско вскрыть конверт с должным почтением, прочесть и узнать, не случилось ли нечто чрезвычайного, из-за чего могло понадобиться непременное присутствие княгини в Столице.

Опустившись на колени, Хаско приняла письмо Императора, вскрыла, прочитала и, подняв глаза от пергамента, сказала:

― Госпожа, Он обеспокоен вашим долгим отсутствием при Дворе и спрашивает о вашем здоровье.

― Тебе придется ответить самой, — сказала Морайя. — Поблагодари за заботу, извинись и сообщи, что я не имею возможности поддерживать переписку сейчас.

Хаско с глубоким почтением удалилась. Разумеется, сама она не могла писать Императору, и письмо ее было адресовано Его личному секретарю.

Зимой в Озерном павильоне было не так приятно, как летом ― донимала сырость. Хаско приходилось жарко топить печи, и запас дров быстро иссякал. Челн для их перевозки годился мало; слуги перенесли с реки большую лодку, а поскольку с такой лодкой Хаско было управляться трудно, дрова в павильон ей помогал возить дюжий парень.

Пришла весна, и наконец подошло время, которого так долго ожидала Морайя.

Она затушила жар в горевшем девять месяцев очаге, неделю ждала, пока сосуд остынет, а тем временем с помощью Хаско соорудила нехитрое устройство, которым и воспользовалась, когда пришло время; они вместе раскрыли настежь все окна, и когда по комнатам павильона загулял весенний ветерок, с помощью этого устройства разбили сосуд.

Запах горького миндаля был так силен, что едва не лишал обеих сознания. Морайя дала ему как следует выветриться и только потом подошла к разбитому сосуду. Действовать она предпочитала все же издалека: вооружилась каминными щипцами и долго стучала по густо-коричневой, спекшейся в слиток массе. Слиток под ударами неохотно крошился в пыль, а Морайя били и била его щипцами, пока наконец в сердцевине не обнаружился поблескивающий металлом бело-голубой шар размером с крупную сливу.

Шар оказался обжигающе холодным, и она тут же положила его на стол. Несколько минут она разглядывала шар, не решаясь нарушить его идеальную форму. Под руку подвернулся бронзовый перочинный ножик; она взяла его и с осторожностью надрезала шар.

Шар резался мягко, словно головка сыра.