Оловянное царство

Нам скоро сорок, Амброзий. Мы так ссорились и мальчишками, тогда казалось, что поубиваем друг друга.

– Мы давно не дети, Утер. Мы даже не молоды.

– И что ты теперь будешь делать? Сдашь меня Вортигерну? Пока я в его власти?

– Послушай доброго совета. Заключи с ними этот их великий мир – сколько он продлится, я не знаю, может пять лет, может и меньше – прибери к своим рукам еще долю шахты и убирайся обратно на Стену. Строй свое королевство на севере и не суйся сюда. Не начинай все сначала. Ты же видишь. Императором сейчас себя называет любой – назовись и ты, если хочешь, только уйди.

Утер помолчал какое-то время.

– И сколько мне выдадут олова?

– Как сторгуешься. Но не надо играть с этими саксами. Это не Лодегранс.

– А если не отступлю?

– Кто-то из нас друг друга убьет. Однажды.

– А как хорош был мой план, – вздохнул повелитель Стены. Его глаза светились неприкрытой насмешкой. – Девять лет с Лодергрансом оказались просто подарком, нет, Амброзий, ты не поверишь, сколько дельного этот мерзавец мне рассказал.

– Ты себе льстишь.

– Ладно, – покладисто согласился Утер. – Месяцев. Лет. Но это было бы просто. Может даже, обошлось малой кровью. Ты знал, что у него здесь ходит в рабах мальчишка-друид?

Амброзий напрягся.

– У Вортигерна много рабов. Я не обязан знать всех.

– Э-э, да все ты знаешь. Это не тайна. Рабы – народ убогий и жалкий, мы бы пообещали ему свободу, богатство, а взамен… о, взамен он бы пел Вортигерну в уши то, что хотели бы мы.

– Ты словом не перемолвишься с этим рабом, – центурион перебил его. – И даже не подойдешь к нему. Мне казалось, ты уяснил. После мира и празднеств я хочу, чтобы ты убрался отсюда. Или я тут же отдам приказ тебя взять.

Утер поднял ладони в примиряющем жесте.

– Я многое понял, Амброзий. Знаешь, ты мерзавец, хотя все привыкли думать иначе. Я никогда не улавливал, почему все должно быть по-твоему, но раз такова цена твоего нелепого мира… Думаю, мы отныне в расчете.

Амброзий встал на ноги. Оборачиваться на брата он не хотел, не хотел видеть его покрытое шрамами лицо, вспоминать, что двадцать лет они сражались бок о бок, что в их жилах течет одна кровь. Да, в словах Утера было все понятно и складно.