Оловянное царство

Тот ждал этой встречи и с каждым прошедшим днем становился все мрачнее и раздражительнее, ему нужен был этот союз. Он бредил им ежечасно, тот для него был подобен выросшему из земли нереальному оловянному царству, что увековечит его, краеугольным камнем всех его честолюбивых мечтаний. Две сотни разбойников в рубище не чета двум саксонским бретвальдам[1], их силе и власти.

– У Хенгиста и Хорсы есть сестра, Полу-бритт, – говорил ему император. – Это мне на руку. Мы заключаем мир, они отдают мне в жены Ровену, и я становлюсь силой на острове, с которой придется считаться.

Вот чем хорош мир без твоего Рима, Амброзий. Ты выбираешь любую дорогу, если достаточно смел.

За прошедшие годы центурион ни дня не вспоминал о жизни, оставшейся за спиной.

– Говорят, Ровена красива, – продолжал Вортигерн. – В общем-то, больше ничего и не нужно. Если вдобавок будет хоть на мизинец добра, я осыплю ее шелком и золотом, я не враг женщинам. А как давно ты, мой друг, встречался с красотками?

– В моей жизни пока и без того довольно проблем, чтобы ненароком пускать в нее женщин.

Совершенно не стоило все рассказывать Вортигерну. Амброзий не доверял императору ни на миг, горячая еда, чистая одежда и комната – это прекрасно, но через мгновение ветер может перемениться. К счастью, доверия для их дела пока что не требовалось.

На мгновение слова Вортигерна ввели его в замешательство.

– Добра? Не пойми меня, конечно, неправильно… Люди, подобные тебе, редко ищут в женщине что-то помимо денег и недурного лица.

Вортигерн усмехнулся.

– Ах да, Полу-бритт, – негромко ответил он. – Пожалуй, я еще не все тебе рассказал. Что ж, иди за мной, может, тебе будет интересно это увидеть.

Он недолго вел его коридорами, и вскоре остановился у приоткрытой двери. Из щели доносились приглушенные голоса. Император кивнул ему. Голос его стих почти что до шепота.

– Ну же. Ты можешь заглянуть, посмотреть.

Амброзий встал напротив двери. На большом резном стуле посреди комнаты сидел тот, кого он совсем не ожидал здесь увидеть.

Ребенок, девочка лет восьми. Крохотная и тощая, с целой копной спутанных иссиня-черных волос, она вжималась в спинку стула, точно загнанный зверек, но лицо ее, обращенное к окну, было, спокойным, расслабленным и безразличным. Возле нее на полу, к изумлению центуриона, сидел тот самый дерзкий слуга, которого он прогнал из своих покоев несколько дней назад. Уголком рта он пережевывал длинную сухую травинку и бормотал под нос что-то бессмысленное и певучее.