Оловянное царство

Возможно, было разумней закончить на Максене. Он был не худшим выбором для этих разрозненных королевств. И его люди не походили на свору голодных собак.

Амброзий бросил монетку обратно. Теперь о Вортигерне он знал чуть больше, чем прочие. Тот все же был бриттом. Иначе какая корысть мамаше-нищенке рассказывать о Магне Максиме сыну.

Они шли все дальше и дальше вглубь шахты.

– Когда тебя в первый раз продали в рабство?

– В восемь лет, – ответил Вортигерн. Затем обернулся и скорчил гримасу. – А тебя?

Амброзий смерил его жестким взглядом.

– Если бы не факел, ты бы вновь получил по лицу. И ты это знаешь.

– Разумеется.

Вортигерн улыбнулся и пошел дальше.

– Мы с Утером начали служить в легионе в семнадцать лет, – нехотя ответил Амброзий. – Ты ведь об этом спросил.

– Гляди-ка. Между нами больше общего, чем можно представить.

Скудно освещаемая дорожка уводила их все глубже и глубже в шахту. Доски, укрепленные на земле, прогнили насквозь, ноги соскальзывали с трухлявого дерева – а там, в глубине, темнота.

Вортигерн поднял факел повыше. Амброзий повернул за угол следом за ним и тихо ахнул. На потолке и оплывших стенах, как старые вены, виднелись черные жилы металла. Разбросанная осколками по полу, перед его глазами блестел темными пятнами и иглами чистейший касситерит.

– Ну что, центурион, не об этом ли мечтал ночами ваш Цезарь?

Амброзий почти не слышал шёпота Вортигерна. Он смотрел на богатство, открывавшееся перед ним, как пещера чудес, на сон, ради которого четыреста лет шли восстания, войны и распри. На деньги, вырученные с продажи руды, здешние земли смогут озолотиться. Заброшенный Регед может стать новым оплотом бриттских земель, символом достатка и процветания.

– И ведь даже если Рим узнает, – проронил Амброзий, будто бы невзначай.

Краем глаза он заметил, что Вортигерн улыбается. Да, теперь он намеренно не причислил себя к списку римлян.

– Те, кого вы кличете варварами, умеют неплохо сражаться. Твоим бывшим друзьям сейчас есть чем заняться.

Вортигерн поднял с земли солидный осколок и сунул его в карман.

– Флавию Клавдию не хватило терпения и удачи, – проговорил император. – Теперь я снимаю все сливки.