Меня будут ждать

Мы с парой проверенных ребят выбрали место с подземным ручьем, зачистили площадку и быстро возвели избушку на “курьих ножках”. “Курьи ножки” были условностью, просто дом на высоких столбах, с печью внутри, водяной скважиной и канализационным стоком.

Я думал, что самое сложное – это построить дом и обустроить быт, но нет, оказалось, что самое сложное это научить Ясиню жить. Кому в дремучем средневековье на Руси нужна беглая замужняя женщина со шрамом через все лицо, на одной ноге и поседевшая от боли? Наши мастера сделали ей на ногу протез из дерева.

Врач, как мог, восстановил нос, зашил кожу. Но без шлифовки хоть слой мазей наноси – шрам никуда не денется. Да и нога не отрастет.

Поначалу нам помогали с продуктами из моего времени, но долго так продолжаться не могло. Надо было выходить на самообеспечение. Чем дольше мы жили, тем больше я понимал, что изначально мое руководство было право. Но ведь она умрет лишь через пятьдесят лет. “А может, это ты с ней проживешь все эти годы?” – как-то высказал идею мой непосредственный начальник.

Мне было жалко Ясиню, но я не любил ее. Я никого уже давно не любил. Да и как можно полюбить человека, если не видел изначально его красивым? Не знал до травмы? Только пожалеть. Девушка сейчас как дикая кошка – пугается всего, вздрагивает, не дает к себе прикоснуться, чтобы проверить шрамы. Да и в прошлом мне оставаться не хотелось. Тяжелая здесь жизнь. Работа по хозяйству физически выматывает, а надо еще охотиться – на еду и в деревню на продажу. А Ясиня все дичится, на печи прячется.

Учиться ее не заставишь.

Я сам прочел “Травник”. Вслух читал несколько раз, может она запомнит хоть что. Трав в лесу да в поле насобирал, сушиться развесил.

Ушел раз в деревню – дичь продать, продуктов выменять. Пришел, а там вой стоит – мужик крышу по осени латал, да так с крыши и упал. Я назвался знахарем, осмотрел мужика, оказалось, что у него рука сломана. Перевязал, шину наложил, велел быть в покое. Будь перелом открытым я бы и не знаю, что делал.

Пришел домой на другой день вечером, с трудом неся на себе заработанное врачевательством.

Дикарка моя аж на шее у меня повисла. Испугалась, соскучилась. Объяснил ей все. Сказал, что когда-нибудь я уйду и не вернусь, и ей придется выживать самой, что только от нее зависит – выживет ли она, или так и умрет здесь на печи голодной смертью.

С тех пор она начала учиться. Я приносил новые книги, написанные нашими студентами. Мастерская изготавливала для нее инструменты. Дело сдвинулось.