Гонец московский

Гнедой и серый еле-еле переставляли копыта в круто замешанной, как доброе тесто, грязи. Все это время Любомир тихо вычитывал Емельяну. Что именно говорил старик, Никита не слышал, но отлично видел, как с каждым словом все ниже опускается голова молодого задиры, и сутулятся плечи под измаранным плащом.

Парня аж любопытство разобрало! Интересно, за что распекают молодого боярина. Не будь рядом Нютки, он обязательно постарался бы нагнать всадников, подобраться как можно ближе к конским крупам.

Тогда, возможно, и уловил бы краем уха слова Любомира. Но показывать себя «любопытной Варварой» при девчонке Никите не хотелось.

Вот и шагал он неторопливо, разглядывая растущую по мере приближения громаду крепости. Сколько деревьев пришлось срубить, чтобы сложить эти стены, башни и ворота?! Целую рощу! Или даже целый лес! А ведь на всех бревнах нужно было еще обрубить сучья, привезти, подобрать по толщине, подготовить, соединить сруб «в лапу»[1]. Сколько же нужно людей, лошадей, подвод?! А времени-то, времени!.

.

Домишки обитателей Посада, карабкающиеся по склону холма, казались мелкими, игрушечными. Как кошка рядом с коровой.

Кремль составляли три стены: одна — вдоль реки Москвы, вторая — вдоль Неглинной, а третья глядела на пригород.

— Сколько же шагов она в длину? — поразился парень.

— Да кто ж ее мерил? — шепотом отвечала Нютка. — Ты погляди лучше — красота-то какая! Лепота! Вон Свято-Данилов монастырь! А вон Спасский! Его только недавно отстроили! Вот бы хоть одним глазком.

..

— Так вот для чего ты в княжий терем напросилась со мной? — догадался Никита. — На красоту поглазеть захотелось?

— Дурак! — ответила девчонка и отпустила его рукав.

Парень даже понадеялся, что она развернется и уйдет домой, к дядьке и деду. И тут же ему стало стыдно. Обидел ни за что, ни про что. Но просить прощения он не захотел. Так и шагал молча до самых ворот.

Внутри крепости, в тени стен, не было той суеты, что на торгу или посадских улочках.

Именитые люди и купцы передвигались степенно, вразвалочку. Каждого сопровождали один-два человека из чади[2]. Ходило много воев — без доспеха, но при мечах. Они сердечно приветствовали Любомира Ждановича и сурово поглядывали на Никиту: кто таков и почему сюда заявился?

Стало попадаться много монахов, спешащих по делам. Одни вели трудников[3], груженых мешками и корзинами, другие шли сами по себе.