Тарикат

Он сам тоже был горным человеком, и я сам убедился в его нечеловеческой силе, когда он почти поднял Рамади на самом опасном участке тропы. Не знаю, были ли мои мысли пророческими, но я ожидал чего-то страшного, что должно было вот-вот случиться.

Промучившись так несколько часов, я решил подняться и выйти на свежий воздух. С трудом перешагивая через раскинутые руки и ноги, стараясь не шуметь, чтобы никого не разбудить, я добрался до двери, закрытой ради безопасности на огромный железный засов. Он был проржавевшим и неровным, и я ухитрился ободрать о него ладонь до крови.

Но все-таки сумел поднять и осторожно нажал на деревянную створку. Дверь подалась, но жутко заскрипела, я совсем забыл, что скрипела она всякий раз, как кто-то заходил в комнату. За спиной раздался громкий шепот. Я вздрогнул и обернулся.

— Я с тобой, — прошептал Азиз, выбираясь из своего угла. — Сил моих больше нет здесь находиться.

Во дворе Азиз спросил:

— А куда пойдем?

Я сам не знал, куда идти. Сначала у меня было простое желание выбраться из душного помещения, а теперь я вдруг понял, что и во дворе находиться не могу.

Мне хотелось избавиться от навязчивой тесноты города и вдохнуть свежий воздух, не оскверненный человеческим дыханием.

— Пойдем, куда глаза глядят, — ответил я Азизу, — пойдем, пока достанет сил идти.

Он засмеялся:

— Лучше в последний раз посмотрим на горы. Когда еще повезет оказаться здесь?

Воздух насыщался прохладой, напоминающей о скором рассвете. Мы прошли через беднейшую часть города, застроенную глинобитными лачугами, и добрались до знакомой тропки, по которой еще вчера утром с легкой душой направлялись в кишлак Баланжой.

В темноте горы были едва различимы, и молодой месяц не мог их осветить, но на востоке уже заметно светлело. До восхода оставалось совсем немного времени.

Из города со всех минаретов уже слышался призыв к утреннему намазу. В тишине он казался далекой и тихой песней, слов которой невозможно было разобрать. Следовало бы помолиться, но мы чувствовали себя учениками, удравшими с уроков, и решили в этот раз обойтись без молитв, наивно рассчитывая, что за нас помолятся другие, и Аллах всемилостивый не заметит этот маленький проступок — наше молчание во всеобщем хоре голосов.

К тому же, трава уже стала мокрой от росы, а мы не взяли с собой молельные коврики.

Мы стояли, прислушиваясь к далеким звукам города, к первым вскрикам просыпающихся птиц. Казалось, что слышно даже движение насекомых, расправляющих крылья после сна.