Восход заплутавшего солнца

«Колючка в заднице».

Глава 11

И вот вся жизнь! Круженье, пенье,

Моря, пустыни, города,

Мелькающее отраженье

Потерянного навсегда…

Когда же, наконец, восставши

От сна, я буду снова я, —

Простой индиец, задремавший

В священный вечер у ручья?

Николай Гумилев.

Город зализывал раны, приводил себя в порядок. И хотя о случившемся кровопролитии уже ничто не напоминало, он был растерян. Город ждал. Впервые он оказался без обоих своих властителей - духовного и светского - и полнился слухами. Слухи, сперва робкие, обрастали подробностями, порой вовсе нелепыми.

Первый к своей обычной жизни вернулся понтифик. Он выглядел осунувшимся, значительно похудевшим, но вполне бодрым, хотя прихрамывал, а правую руку баюкал, словно дитя. Бодуэн… иные говорили, что король спит. Дыхание было ровным хоть и достаточно редким, но сон этот длился уже слишком долго. Братья–лазариты, сменявшие один другого, на все вопросы ограничивались лишь пожиманием плеч и коротким «на Создателя уповаем».

Он спал. Или это не было сном? Ярким и живым, не отличимым от яви.

На этот раз они все оказались здесь. Чьи жизни и смерти он проживал прежде, кто являлся к нему на мгновение и тотчас исчезал и те, чье страдание он вкусил в полной мере. Были и другие. Многие сотни, тысячи образов. С оружием и без него, юноши и глубокие старики. Люди и не вполне, а кто–то и вовсе не похожий ни на что узнаваемое. А над всем этим высилось в вышине нечто черное, огромное, заполонившее, казалось, половину неба.

— Кто ты? — громыхнуло вдруг.

— Я Бодуэн Иерусалимский, сын Амори… — ответил он, но изо рта не донеслось ни звука.

— Зачем, зачем ты здесь? Кто ты?

— Я Бодуэн Иерусалимский, — повторил он. В этой какофонии его голос оказался почти не слышен. Писк комара в окружении ревущих гигантов.

— Я есмь разрушение и смерть! — ревело то, что занимало собою полнеба.

— Я принес мир в Чамбхала… — шептал тот, который только что перерезал горло своему последнему родичу и стоял сейчас, окруженный трупами, весь забрызганный кровью.

— Я, я, я… — неслось отовсюду.

— Я Бодуэн Иерусалимский! — ему показалось, что на этот раз голос звучал громче. Совсем немного, но громче.

Предсмертные стоны, плач, безумный хохот. Бодуэн невольно обратился в сторону последнего. Зря.