Отрок московский

Севернее Немана, где живет жмудь, он не забирался. Зато на дорогах Черной и Белой Руси чувствовал себя, как рыба в воде. Не за это ли и взял его с собой Семен Акинфович?

— Слышь, литвин... — окликнул Вилкаса Пантелеймон, чтобы хоть как-то отвлечь от пения. Уж очень невзлюбил тверич, если не самого веселого, широкоплечего парня, то уж его канклес точно. — А что ты песни не по-русски поешь? Ведь говоришь по-нашему, вроде бы наш человек, русский, а поешь...

Вилкас прервал пение на полуслове, приглушил струны ладонью.

— Да с чего мне не знать жмудскую речь? Бабка моя из-под Саула[3]... Слыхал про такой город? Били там рыцарей-меченосцев[4]. И жмудины с земгалами, и русские воины. Смертным боем били. Даже великого магистра Волгуина фон Намбурга порешили.

— Первый раз слышу! — скривился тверич.

— Да кто бы удивлялся? — подмигнул ему Вилкас. — Где Тверь, а где Литва?

— Не понял... Ты это к чему?

— Да ни к чему! — литвин широко улыбнулся. Искренне некуда. Его немножко злил въедливый и противный Пантелеймон, которого даже свои за глаза звали Пантюхой и тоже не испытывали теплых дружеских чувств.

— Так чего там было, при Сауле-то? — вмешался Всемил и заслужил недовольный взгляд старшего товарища.

— А накостыляли меченосцам по самое не могу! — беспечно ответил литвин. — Как и Ярослав, князь Новгородский около Дерпта. Правда, он раньше на два года успел, постарался.

— А бабка твоя тут при чем? — прищурился Пантюха. И добавил сварливо. — Его про песни спрашивают, а он про рыцарей начинает. Сейчас про рыцарей спрошу, а он запоет...

— Так бабка очень даже при чем! — не смутился Вилкас. — Дед мой из-под Крево родом. По молодости шустрый был. Непоседа непоседой. Понесло его жмудинам помогать. При Сауле он с мочугой[5] стоял на правом крыле. Трех рыцарей с коня сбил.

— Они что, на одном коне сидели? — хохотнул тверич.

— Где ж ты такого коня видел? Нет, ну может, у вас в Твери и бегают такие, со спиной, как лавка в гриднице[6]... Только я не встречал. Дед мой здоровущий был. Я супротив него, что березка против дуба. Как даст дубиной, как даст!

— Еще здоровей, говоришь? — Всемил окинул недоверчивым взглядом широкие плечи Вилкаса — что называется, косая сажень.

— А то?! — подмигнул парень. — Тятька уже помельче был.