Отрок московский

Коротко подстриженная грива казалась нежной, как волосы на голове младенца. Сухая длинная морда с белой проточиной. Красавец!

Уж на что хороши кони были у Емельяна Олексича и Любомира Ждановича, но этому в подметки не годились. Боевой жеребец рыцаря Жоффрея де Тиссэ по сравнению с ним казался грубым, будто поделка деревенского кузнеца рядом с работой мастера-оружейника.

Словно почувствовав на себе чужой взгляд, золотисто-рыжий аргамак взбрыкнул, а потом, прижав уши, попытался встать на дыбы. Двое разбойников, повиснув на недоуздке, с трудом удержали его.

— Что зенки вылупил?! — выкрикнул мужик со сломанным носом, перехватывая рогатину. — Не про твою честь!

— Что, понравился? — проговорил атаман. Он по-прежнему не выказывал злобы. Будто давнишнего приятеля повстречал. — Хорош?

— Чудо как хорош! — чистосердечно ответил Никита.

— Это — фарь[7].

— Продать хочешь?

— Что ты! Продать? Как можно! Таких красавцев только дарят. Или с бою берут. У кого кишка не тонка.

— А у тебя не тонка, значит.

— Вестимо, не тонка...

— Да что ты с ним байки травишь, Любославушка! — крепкий седобородый разбойник, неуловимо напоминающий Мала, потянул здоровяка за рукав. — Явился тут, не запылился... Еще неизвестно, что за гусь!

— А ты боишься его, что ли, Некрас? — ухмыльнулся Любослав.

— Я?

— Ты. Раньше не замечал за тобой.

— Я никого не боюсь. Только и тебе об опаске забывать не следует.

— Да ладно! — отмахнулся главарь. — Мы свое дело сделали. Если бы вы меньше языками болтали, как собаки хвостом, а добро по вьюкам собирали, так и восвояси отправились бы.

Под его суровым взглядом разбойники сникли. Несколько человек потянулись к саням, возле которых грудами лежал вытряхнутый товар: отрезы богатой ткани, рысьи и бобровые шкуры, добротная одежда, кожаные мешки, должно быть, с мягкой рухлядью.

— А ты, малый, слезай с коня, — подмигнул Никите Любослав. — Посидим рядком, поговорим ладком. Кто ты да откуда? Отчего ты такой смелый, будто в монастырь на богомолье заявился, а не на большой дороге ватагу повстречал?

— Я-то слезу, — в тон ему отвечал парень.

— Чего? — опешил атаман. — Ты что несешь, сопля?

— Да что слышал, — Никита перебросил ногу через переднюю луку, подбоченился. — Или ты не ведаешь, чем занимаешься? Или честным делом свое занятие почитаешь?

— Ну, ты даешь, малый! — Любослав посуровел.