Поговорим о ней

Кен понял, что намёк сержанта близок к истине.

– Сто пятьдесят шесть. Вам что, построить их в спортзале?

– Излишне. Пусть врач проводит меня к Лусите.

Слово «гросс» покоробило его – на гроссы считают яйца, канцтовары, пуговицы… но людей?

Явился врач, унылый, с вытянутым лицом, с обвисшими плечами. Вялые руки его шевелились как-то сами по себе, будто искали незримые пушинки на платье. Провожая Кена, он влачился сзади, тихо указывая: «Пожалуйста, прямо… пожалуйста, налево...»

Внутри школа была мрачнее, чем снаружи.

Её строгая казарменная внешность скрывала тюремное нутро. Как человек, знавший и казармы, и тюряги, Кен мог судить об этом. Но столько одинаково и уныло одетых детей сразу он видел лишь однажды – в Бухенвальде. Правда, там всё было гораздо хуже.

Стремясь избавиться от детектива, директор выпроводил его из кабинета сразу, как только смог – и Кен оказался в коридорах интерната во время перемены между занятиями. Он шёл среди коротко стриженых мальчиков, обряженных в куцые однобортные куртки, топорно сшитые брюки и тяжёлые ботинки, среди гладко, по-старушечьи, причёсанных девочек в длинных мешковатых платьях и кургузых башмачках.

Всё это скопище сливалось в массу светло-коричневого цвета – должно быть, Бюро экономило, закупая на форму воспитанникам только один вид ткани.

И лица. Круглые, курносые, с чуть раскосыми тёмными глазами, под шапочками лаково-чёрных волос. Толпа близнецов с общим выражением испуга, недоверия и настороженности. Они расступались перед ним, прижимаясь к стенам или ныряя в двери, словно боялись не только прикоснуться к нему, но даже сблизиться.

Он остро ощущал себя чуждым, неуместным – куда сильнее, чем в кабинете директора.

Вспомнилось изречение деятеля прошлого века: «Убить индейца, чтобы спасти в нём человека». Святое дерьмо, откуда ты такой умник взялся?!..

В концлагере было иначе. Там истощённые, с огромными глазами человечки обступали и тянули тощие руки с лепетом «Brot, Brot» – «Хлеба!» Они ели и глотали жвачку, а конфеты совали в рот, не разворачивая, потому что выросли в аду и не знали, что такое фантик.

Он раздал всё, что было в карманах, даже сигареты, и кто-то из тощих детишек по-взрослому закурил в стороне.

Там Кен на миг примерил тогу ангела.

* * *

Шорох десятков подошв, сдавленное сопение и подчёркнутое, твёрдое молчание – всё это схлынуло, едва он вдохнул воздух лазарета. Словно нашатыря нюхнул – ааах! Наваждение тёмных коридоров рассеялось.