Опрокинутый крест

Две седьмицы спустя золотая игла увенчала костел и огнем загорелась в полуденном свете.

Збышек впервые за долгое время ощутил покой. Каменотесы, плотники и кузнецы; скульпторы и художники — все теперь несли к нему свои выдумки. Он пересыпал с каждой ночь, а после шел к Красному Симону. Тот выслушивал, чертил. Ложа тоже слушала и кивала головами, одетыми в красные рогатывки, и записывала новые строки в толстеющую расходную книгу.

Збышеку казалось, будто у него вырастают крылья и куда-то несут. Ему полюбились Грушицы, в которых, точно в котле смешались народы и эпохи, полюбились первые слова, что прочитал он в древних хрониках.

Естественно, полюбился сам костел. И золоченый шпиль его, и небывалой высоты окна, и стены, которые точно мокрая глина, менялись под руками и помыслами каменотёсов.

Притвор с невиданными доселе порталами, фасад с витражным окном-розой.

Фасад… У Збышека зашлось сердце, когда в один весенний полдень цветные стеклышки поймали солнце и радугой раскрасили алтарь. Он умывал руки в алых, жёлтых и синих лучах, грелся в них и думал, что по-прежнему ничего не понимает в сечениях и отвесах, но это и не важно.

Имеющий уши — да услышит.

Это было хорошее время. Но, как и все хорошее — недолговечное.

Когда Збышек мог бы уже воскликнуть по кесарийскому выражению «vita sapper!» (жизнь удалась), проступили первые червоточинки.

Началось это тихо и почти незаметно. Сначала Збышек заметил, что Восточно-западная ось костела косит, потом — что неф не стыкуется к хору, а трансепт — Збышек наконец уразумел, каков он из себя — выходит не прямоугольником, а окаянной трапецией.

И вот уже Ганс Старший разбирал башню, которую закладывали ещё два года назад; Штефан менял сюжет витражей с Благовещения на Воскрешение, а Красный Симон перечерчивал центральные помещения.

И конца было не видать.

Вся эта возня, вся эта пустая, муравьиная суета повисла на плечах Збышека: наводила бессонницу, чернила мысли, спирала дыхание.

Пару седьмиц он терпел, а затем улучил момент и спросил Красного Симона:

— Пан Симон, неужели же вы не хотите обратно? Мастером?

Подкрадывался весенний вечер.

В очаге потрескивал огонь, с юга дул теплый ветер — нес в открытые окошки свежесть, запах болотного вереска и курчавой листвы на грушах.

Переселенец подумал над вопросом Збышека и мягко, как обычно, улыбнулся.

— Збышек, есть люди, для которых счастье — когда их не отвлекают от самого важного, — Красный Симон постучал по пергаменту, на котором весь вечер чертил притвор.