Опрокинутый крест

За каждую лишнюю черточку на восковой доске, за каждую забытую букву и за каждое слово, прочитанное не по правилу — Красный Симон лишь одаривал ученика мягкой улыбкой и повторял азы вновь.

Буквы и слоги. Звуки и начертания.

Знаки перепи… пропи… пинания?..

За основу — за «фундамент», как сказал Красный Симон — они взяли хронику, писаную лет сто назад монахом Якубом из Слясвика. Збышек уцепился за манускрипт сразу, едва понял, что слышит о кесарийском прошлом Волотвы. Вновь будто повеяло дыханием старины: вот сошли с пожелтелых страниц правитель Валент и сын его Грациан, что раскрошили в междоусобной войне единое царство; вот пожаловали миссионеры из Ершовника и с ними — прекрасная Евгения, которая убедила князя Уласло из Волотвы перейти в новую веру.

Вот воскресли старые Грушицы — еще под названием «Пира» — где испокон веков жили и правили кесарийские патриции (то бишь, паны). Вот заявился патриций из патрициев Гердень — еще не Кровавый, а Гердень Книжник — потомок древнего рода и защитник древней веры.

Разве непонятно, почему пан Гердень отправлял проповедников-христиан на кресты, как прежде делали все его пращуры?

На что тогда надеялся епископ Страхквас? И приемник его — Бонифаций Красивый? И воины-рыцари, которых на помощь миссионерам высылали Три Короля Запада?

Так, в компании Якуба, Герденя и Уласло, Збышек худо-бедно освоил к весне западный алфавит. К Великой Ночи, когда капель звенела на строительных лесах, а солнечные зайчики играли на стенах, он выскреб на восковой доске собственное имя.

Збышек ждал, что Красный Симон вот-вот поведает и о науке строительства, но бывший мастер молчал и однажды признался, почему:

— Каменотес передает знания только сыну и лучшему ученику. Ты мне не родная кровь да и разумом, уж прости, Збышек, не сверкаешь. Грамоте я тебя научу, а вот остальное… наблюдай, может, толк из тебя и выйдет.

Збышек тяжело принял эти слова. Конечно, он наблюдал, слушал, но каменотёсы что-то делали на глаз, что-то высчитывали в уме, а что-то знали будто с рождения.

Сколько ни бился, но Збышек так и не уразумел разницу между порталами, трансептами и контрфорсами — все хотелось назвать «кладкой».

Впрочем, уши его слышали, а разум внимал. Когда Штефан размечтался, не поставить ли на часовню шпиль, высокий, как столетнее дерево, Збышек схватил каменотеса за плечи и потащил к Красному Симону. Бывший мастер помычал, покряхтел и начертал схему шпиля, а «ложа» рассмотрела схему в подробностях и единоголосно велела: ставить.