Последний обоз

Вот в Замошье недавно было дело, разложили девки холсты зорить******. Нер мимо шёл, да и дунул зачем-то на те холсты. Они в миг стали тонкие, прозрачные, заблестели росяной радугой. Девки давай этлу в ноги кланяться, сделай, мол, ради Маэля, назад, как было, а он только посмеялся и ушёл к себе в лес.

— Красиво же получилось, — сказал Вольник.

— Красиво-то оно красиво, только как из такого рубахи шить?

Вольник нахально заулыбался.

— По мне как раз из такого шить и надо. А то позанавесятся рогожами — самой красоты и не видать.

— Тю на тебя, бесстыжий, — сказал дядька Зуй и запустил в Вольника обрезком зубаточьего панциря. — Только что ни говори, а хранитель Нер озорничать любит. У него в уделе и местность-то такая: то горка, то овражек. И Нерка-река вьётся прихотливо, скачет меж валунов.

— Потому удел и называется Неровьем? — сказал Нарок, — из-за того, что местность неровная?

— Неровьем, — поправил его Добрыня. — Потому как хранитель удела — Нер. А что озорничает порой, так это он не со зла. Молод ещё, вот и играется.

Постепенно ночь накрыла Еловую горку. Погас огонь, остыл котелок, народ помаленьку разошёлся спать. У ещё тёплого очага остались только Добрыня со своей трубкой да тётка Ёлка. Задумчиво подперев щёку кулачком, она смотрела, как бродят по углям красные отсветы и вздыхала о чём-то своём.

— Скучаешь по родным-то? — спросил Добрыня.

— Да…

— А зачем же из Белозорья ушла? Там нынче без тебя непорядок: Луч лошадей распродаёт, а Бран так и вовсе в бега подался. Вернулась бы, что ли?

— Не могу.

Это из-за Свита. После его смерти я держусь от людей подальше.

Добрыня покивал сочувственно, выпустил в ночное небо пару колечек дыма. Потом сказал:

— Всем нам придёт срок заглянуть Маэлю в оба глаза. Свита, конечно, жаль, но тут уж ничего не поделаешь. У людей такое в обычае: жил себе, жил, а потом вдруг раз — и помер… Что ж теперь, из-за этого семью бросать да в лес уходить?

— Добрынь, ты не так понял. Ходит он ко мне.

— Кто? Свит? Так он же, вроде, помер?

— Вот мёртвый и ходит.

Знаю, всё знаю. И что плохо так, и что он уж не мой Свит, а это смолка его тело водит, злое ракшасье колдовство. И что надо бы Занору сказать, чтоб упокоил. Но смотрю на него — и не могу. Он ведь меня ещё помнит. С каждой ночью в нём всё меньше человечьего, скоро вовсе ничего не станется, но пока хоть капелька, да есть от того, кого я любила… Вот только он из живых силу тянет. Пришлось увести его подальше от людей, в лес, к Исту с Марой под присмотр.