Вражда

Раны от мороза так похожи на ожоги!

– Я не могу ничего сделать. Я не могу… не могу!

– Эй, успокойтесь-ка, сьорэнн. Хватит оправдываться; нам бы рассвета дождаться.

– А всё ваш предок, этот Эрвей! Мало ему было знатных девушек и деревенских девок! понесло искать себе подружку там, куда и заходить нельзя!..

– О, вы знакомы с нашими фамильными анналами! – Гертье пытался говорить непринуждённо, превозмогая невыносимую боль в пальцах.

– Историю врагов надо знать лучше, чем свою.

– А я полагал, что вражда началась у вас с Лейцами, не раньше.

– Куда раньше, чем вы думаете. Но сильные роды стараются держаться врозь, не сталкиваясь. Нам с вами и так тесно на этой земле.

Гертье боролся с болью и надеялся, что она не позволит ему уснуть. Последние слова Рагны пробудили в нём небывало сильное чувство – его можно смело назвать великой любовью, если напрочь отрешиться от вечной игры мужчин и женщин. Внезапно ему предстала череда предков, уходящая в тёмное начало рыцарских времён – к основателю рода Эрвею, посадившему перед собой на спину коня девушку с золотыми глазами и светлыми шелковистыми косами.

Во тьме под покрывалами для Рагны забрезжил слабый, призрачный свет – он лился из зрачков Гертье.

И Гертье увидел, как дыхание исходит из губ Рагны едва видимым прозрачным пламенем.

– Я попытаюсь, – неуверенно проговорила она, распознав во враге истинного наследника по крови и вновь взяв его руки в свои. – Если не сможете терпеть – скажите. Не бойтесь.

Огонь изо рта её стал ярче, он сгустился и обрёл осязаемую теплоту. Она сдерживала мощь выдоха, выпуская пламя тихими, плавно струящимися языками, бережно обвивавшими пальцы так, чтоб не лизнуть кожу. Резь в пальцах стала почти нестерпимой, заставляя Гертье до скрипа сжимать зубы – но, достигнув предела, стала отступать, бледнеть, рассеиваясь в воздухе.

– Теперь уши.

Закрыв глаза, Гертье выжидал, пока она овевала пламенным дыханием его виски и щёки. Он слышал глухое, мерное шипение, долгие звуки «хххаааа». Временами его ноздрей касался странный запах, в котором не было ни лёгкости птичьего пера, ни звериного шерстяного духа, ни бархатистого оттенка людской кожи – но слышался накалённый и живой металл.