Грань

И всё, всё, что я люблю, исчезнет, станет небылью. Теперь, – повернулась она к Игнату, буквально осязая взглядом его встревоженное, устремленное к ней лицо, – я не смогу тем более.

– Как мы будем жить дальше?

– Бог весть. Пока – в ночи. Помнишь «Коринфскую невесту» Гёте? – улыбнулась она, но в улыбке сквозила горечь. – «Минует день, наша любовь сведёт нас вновь».

– А… может, у тебя есть особое платье? Если сжечь его…

– О, Игнась, какой ты смешной!.. – Лёгкой рукой Павлина растрепала ему волосы. – Сказка о лягушиной шкурке – для детвы, на самом деле всё куда проще и ужасней.

– Тогда спустимся вместе, – порывисто предложил он, ради неё готовый хоть в омут. Как расстаться с милой, если кажется, что и минуты без Павлины не прожить! – Укажи дорогу, подскажи слова – ведь есть какие-то слова, с которыми нисходят…

– Никогда! – встрепенулась она. – Я не отдам тебя воде. Ты дорог мне, какой ты есть. Если б ты знал, о чём просишь…

И так, и эдак он старался удержать её, но она высвобождала руки, выскальзывала из объятий, хотя сердце просило – «Останься! Будь что будет, лишь бы вдвоём!»

– Всё, довольно.

Небо за окном синеет, скоро уже заря. Обещай остаться в спальне, я пойду одна. Дверь будет закрыта, ты – внутри.

– Ещё поцелуй, Лина.

– И я хочу того же.

Насилу оторвавшись от него, она скользнула через порог в тёмный коридор и затворила дверь

Едва пройдя десяток шагов, Павлина увидела перед собой их.

Как дымно-чёрные тени, обретшие смутное, зыблющееся подобие плоти, они стояли стеной, преграждая ей путь – во тьме проступали высохшие усатые лица, искажённые голодной ненавистью, полуистлевшие кунтуши, лихо заломленные шапки, клинки в костяных руках.

Впереди всех, посередине, подбоченилась тень в расстёгнутой бекеше поверх сутаны, блестя тонзурой на облезлом черепе, а за ременным поясом торчали пистоли.

– Наконец-то, панна, – прошипел главарь. – Мы заждались, пока вы нежились. Но теперь наш час. Вы перешли кромку и стали видны.

Пора исполнить то, зачем мы явились. Хватит нам гореть в свечах.

Павлина попятилась, но за спиной раздался неживой шорох шагов.

– Прочь от меня! – закричала она. Ответом был злорадный смех – так смеялись бы змеи, если б умели. Тени надвинулись на неё спереди и сзади, обступили, сомкнулись, будто поглощая своей тьмой.

И тут дверь спальни распахнулась, в коридор ворвался синеватый свет огарка. Игнат, с саблей наготове, увидел сгрудившиеся силуэты.