Дева и сокол

Где-то здесь должен найтись выход на равнины нижнего мира, где обитают души умерших, и Хозан сможет отыскать предков и свою дочь. Наверняка она уже знает о том, что это ее отец виноват в гибели Чалбарта. Бая страшила мысль о том, как он станет объяснять свой поступок, глядя в обвиняющие глаза дочери. Кажется, это будет труднее, чем пройти по мосту из конского волоса.

Очередной дверной проем оказался затянут молочным туманом. Вот туман рассеялся, и Хозан увидел за ним самого себя, сидящего напротив Пагалдая. Это был тот самый вечер, когда бай просил шамана избавиться от охотника.

Вдруг в голове бая раздался голос. Властный, мрачный, он словно разламывал стенки черепа, и Хозан застонал, опустился на колени, обхватив руками виски. Голос спросил:

— Хозан, в разговоре с шаманом ты упоминал имя Чалбарта. Ты знал его?

Это, наверное, сам Ирлик-хан? А может, это Узут-хан, владыка душ умерших? Хозан облизал пересохшие губы и ответил:

— Да, повелитель, я знал его.

Правителям нижнего мира нельзя лгать, к тому же Хозан слишком долго носил в себе груз вины, и теперь он поведал голосу о своем преступлении. Конечно, его накажут, но, может, повелитель позволит ему увидеть дочь и повиниться еще и перед ней?

Когда Хозан закончил, голос задумчиво сказал:

— Так значит, Пагалдай обманул Чалбарта, и тебе было это выгодно?

Опустив голову, Хозан кивнул.

— Иди, — распорядился голос.

— Куда?

— К выходу и затем вниз, во тьму.

— Повелитель, позволь мне увидеть дочь!

Но голос исчез, и Хозан побрел по вечному сумраку дальше.

***

Пагалдай любил и холил Белолобого, говорил родным, что будущим летом на скачках этот прекрасный тулбар непременно придет первым. После смерти Хозана шаман перестал мечтать о скачках, а заботу о коне перепоручил сыновьям.

До весеннего праздника начала года Змеи оставалось совсем немного времени, когда Пагалдая позвали камлать над заболевшим соседом. Вечером перед камланием родные больного закололи холощенного белого барана, сняли шкуру, сварили мясо.

В почетном углу юрты поставили стол, накрыв его сначала шкурой белого барана, затем белой кошмой. На столе разместили блюда с вареной бараниной, сыром, чаши с аракой, предназначенные для духов. На мужской, южной половине юрты протянули веревку, на которой развесили девять предметов одежды: рубахи, пояса, платки.