Волчий хлеб

Или танец был тебе не по душе?

– Кто же ты такой, синеглазый Арен? – Рута погладила узелок ленточки, точно примерялась, чтобы развязать его.

– А что, на лесного не похож? – ухмыльнулся парень. – Ты не спрашивай, Рута, всё равно меня больше не увидишь. Но до рассвета буду с тобой, если захочешь.

– И имя моё знаешь! – смех девушки прозвучал так, будто жемчужины рассыпали по серебряному блюду. – Значит, чей-то родственник, погостить приехал? Ладно, не хочешь – не говори. Но если до рассвета вместе проходим, увижу тебя ещё, да не раз.

Арен лишь улыбнулся краешком губ. Он-то знал, что изо дня в день будет смотреть на Руту, а она – на него. Смотреть, но не видеть.

Только и осталось, что веселиться с ней на деревенском празднике: танцевать, смеяться, случайно обнять, защищая от шатающихся разгульных мужиков. Но его самого от наступающего утра, сулившего превращение в зверя, никто защитить не мог, а потому, не успели даже предрассветные сумерки размыть черноту неба, как Арен сказал:

– Пойдём, я тебя до дома провожу?

– Пойдём, – согласилась Рута и доверчиво прижалась к нему, ни дать ни взять птичка, которая ищет тепла.

Арен шёл, радуясь, что может вот так держать её за руку, но чем ближе они подходили к дому, тем больше парень думал про Иля и клятву. Получается, он обманул брата? Или же нет? Ведь Иль сам говорил, что Рута ни за что не узнает в чужих юношах своих волков, и если просто увидит на празднике – это не считается. И всё равно выходило нечестно, неправильно.

Какие у неё руки тёплые…

Они подошли уже к самой калитке, и Арен потянулся к ленточке, не дававшей ему уйти просто так. Девочка-дух очень уж постаралась, завязывая узелок – теперь разом и не распустишь.

– Поцелуй меня, – попросил Арен, зная, что всё равно больше никогда не будет стоять с Рутой вот так.

Щёки девушки залила краска. Она ловко подцепила ногтем ленточку, развязала узел.

– Поспи, отдохни, как следует. А завтра приходи.

Рута открыла калитку и бегом побежала домой. Даже не оглянулась на прощание.

5

Иль хоть и находился ещё в человечьем обличье, но уселся у своей конуры, точно брошенный хозяевами пёс. Только вот псы не чувствуют той досады, что вытряхивает всё изнутри, как грибы из кузовка. Иль бы, наверное, ещё и злился, не будь ему так больно и обидно. Но ему было. И больно, и обидно.

Шаги брата и Руты он услышал ещё до того, как те добрались до калитки.