Арго

Не успев толком продрать глаза, одеться, выглянул из палатки - и обомлел: всё моё войско, целиком, даже раненые, если они ходячие, собрались вокруг моей палатки, устелили всё пространство мокрыми ещё шкурами, а увидев меня, вдруг встали на колени. Хотел я возмутиться и разругаться в голос, но выскочившее из-за туч солнце вдруг пустило такой яркий луч мне в глаза, и почему-то снизу. Опустил я глаза, и увидел, что все - все! - шкуры как будто набиты золотом! Каждая шерстинка покрыта тончайшей золотой изморосью, и потому сверкает на солнце.

Не понял я ничего, не поверил, испугался. Я, не боявшийся запрыгнуть внутрь плотной коринфской фаланги с двумя скоторезами-гладиями, прорезая дорогу своим морпехам, испугался и побежал к берегу Фазиса - а там только одна моя шкура лежит, камнями придавленная; стал я её доставать, спихнул камни - и не смог поднять с первого раза, такая она оказалась тяжёлая. И пришлось мне, голому, под шкуру свою поднырнуть, в воде её через плечо на себя намотать, и только потом встать, сливая с себя потоки воды, и убедиться - и вправду, вся шерсть стала золотой, каждая тонкая шерстинка набилась, облипла тончайшей золотой пылью, и вес у шкуры увеличился многажды.

Иду я по лагерю к своей палатке, еле ноги от тяжести переставляю, а возле палатки моей отец и ближние его, и какой-то пуниец новый, ползают, шерсть на шкурах руками щупают, о чём-то советуются. Подошёл - отец голову поднимает, смотрит на меня, молчит, а я отвечаю ему "Прав ты, отец мой, прав! И вчера прав был - именно за руно козлиное я интересы Эйи опекать стал! За золотое руно, отец!" - и прошёл мимо него, прямо в свою палатку.

И не решился отец войти вслед за мной, и никто не решался, пока я не позвал, а позвал я еду нести, завтракать. А потом вышел из палатки, позвал ближников своих, а отцу и прочим только кивнул, мол, можете следовать, и отправился в трактир. Потому что знал, потому что знал, что сегодня нам принесут зелье.

Волшебное зелье. Нектар Жизни.

Зелье это получается только в одном месте, в священной роще местной богини, где какой-то особый мох живёт не на земле, а на камнях, стоящих стеною.

И то только в том случае, если живой мох повреждён, и на нем поселяется плесень. Но не на всяком куске плесени, а только на том, где есть паутина каких-то жутко редких пауков. Тогда утренняя роса, образуясь на плесени, стекает на паутину и застывает там капельками. А жрицы тоненькими трубочками ту росу собирают и в серебряные кувшины по капельке скатывают.