Европейский гамбит

– Разгружайте!

Угрюмого вида саксонец, отдавший это приказание, достал пистолет и слез с телеги. Оглядел ночную улицу столицы государей всея Руси, усмехнулся. Он облокотился на высокую кирпичную ограду, окружающую неприметную московскую усадьбу и подождал пока трое слуг не перетащат ящики на землю, рядом с воротами.

Когда с разгрузкой было покончено, саксонец отослал слуг вместе с телегой, а сам постучал особым образом в ворота усадьбы.

Через несколько минут на его стук откликнулись. Неприметную калитку в заборе открыл огромный мужик, подозрительно оглядевший пришельца.

– Проходи, – прохрипел мужик, отодвигаясь.

Во дворе уже успевшего спрятать пистолет саксонца встретила богато одетая женщина. Несмотря на позднее время и одежду, призванную скрыть ее личность, гость удивленно приподнял бровь.

– Бумаги? – властно спросила Ксения Годунова.

Пришелец протянул царской сестре несколько свитков. На лице его обосновалась удивленная полуулыбка. Царевна? Здесь?

– Деньги? – оторвалась от чтения Ксения Борисовна.

– Привез, госпожа, – акцент в речи гостя почти не был слышен. – Господин просил передать вам свою искреннюю признательность за любезную вашу поддержку в его начинаниях. Он надеется, что вы по прежнему находитесь в добром здравии и не сомневается, что ваша мудрая политика обеспечит процветание вашего государства.

Ксения, не слушая его, приказала челяди затащить ящики в дом.

V

Раскинувшие крылья по всему полю разноцветные палатки больше напоминали городскую ярмарку или огромный цыганский табор, чем лагерь многотысячного войска.

Пикинеры и мушкетеры грелись у костров, ожидая когда будет готов ужин. Они отдыхали от многодневного перехода, от тяжести доспехов, от усталости, прочно обосновавшейся в ногах и руках. Наконец то можно было свободно разогнуть спину, потянуться, не чувствуя веса оружия и прочей амуниции, стесняющей движения.

В палатках дальнего крыла лагеря располагалась кавалерия. Большей частью дворяне, их шатры были гораздо богаче, украшенные родовыми гербами и девизами.

Расставленные по периметру лагеря часовые время от времени перекликались, и их голоса высоко взлетали над мерным гулом погружающейся в мрак ночи солдатской стоянки.

Иногда гул взрывался смехом одного из дворян или пеших простолюдинов. Иногда – руганью солдат, не поделивших между собой какую либо мелочь, вроде лучшего места у костра, большего куска нехитрой солдатской пайки или порядка дежурства на часах.