Ты будешь смеяться, мой князь

Порой ему чудился взгляд, тяжелый и тревожный, что неотступно следовал по пятам, но хозяина этого взгляда Збышек никогда не мог уловить и списывал все на страх разоблачения.

Пришел с дождями чернотроп: размыл дороги, загудел сквозняками. Высох чертополох, увяла белена, потемнел бурьян. Завыли над Грушицами первые метели, и потянулись на местную ярмарку гости из Быхова, Крыцовца и Малиновки, из Белых Аистов и Осиновых топей.

На Миколайку, когда переселенцы пекли узорные печенья-зерцала с имбирем и мускатом, а с неба валил густой снег, Збышек забрал последние «придонные» монеты.

Он шёл по городу, вспоминая прошлый год и прошлую зимнюю ярмарку. Тогда лавки торговцев тоже пахли гречишным медом, гвоздикой и корицей; и тоже высились кувшины крупника и западного «пунчша», и блестели «бухены», перченый вкус который до сих пор воскресал во рту. Но радости — той радости, что испытал Збышек, впервые попав в Грушицы, — уже не было.

Редкие снежинки вспарывали сумерки, приближались к лицу Збышека и точно всматривались, как подслеповатые старушонки.

Потом налетал ветер и уносил их вдаль: мимо городских стен, мимо мерзлых болот и лохматых пригорков, мимо черных скал и осыпавшихся руин. Ветер разгонялся и мчал по склонам древних курганов с венцами кесарийских алтарей, ветер взлетал к башням древних городов и уносился к иным берегам, к несбыточным землям, где кончались сами дни и времена года.

У Збышека защемило в груди. Он остановился, дабы отвлечься от мыслей и купить пару печений-зерцал, на квадратиках которых пекари рисовали корабли, мельницы, дома и животных.

За три штучки продавец назвал такую сумму, что у Збышека подогнулись ноги.

— Пряности, — бросил хладно мужчина. — Из-за самого моря. Для пана наместника лепим да шляхтичей, а не для всяких…

Збышек осерчал и швырнул в ответ новенькие монеты из сундука. Торговец досадливо замолчал и столь же презрительно бросил печенья.

Уже надкусывая сладкое, песочное тесто и направляясь к саду ратуши, Збышек снова почувствовал тот неприятный взгляд.

Он упрямо зашагал дальше, но не удержался — повернул голову. На этот раз хозяин взгляда нашелся: Антось попивал поодаль медовуху и пристально смотрел на гроши и орденские щитки в руках Збышека.

Стыда вор не почувствовал. Была разве что усталость — от страха, от Грушиц, от нескончаемой стройки — и надежда, и странное предвкушение свободы. Словно бы держали Збышека годами в заточении, а потом сжалились и обещали казнь.