Ты будешь смеяться, мой князь

На Яна Купалу ветер с восточных гор поумерил эту спесь и снес шпиль часовни к той самой, всем известной, матери.

Збышек, к собственному удивлению, отнесся к напасти спокойно, даже равнодушно — словно бы и не выпрашивал когда-то сам эту конструкцию у ложи. Он, по обыкновению, вписал новую строку в расходную книгу и отправился к Красному Симону за деньгами.

Дома никого не было, и Збышек, как делал уже сотни раз, отпер черный сундук и отсчитал столбик монет.

— Двадцать два… двадцать три… — Збышек кивнул самому себе, захлопнул крышку и скользнул взглядом по надписи.

«Nemo potest personam diu ferre fictam».

Кесарийскому Красный Симон, конечно, Збышека не учил — словно боялся, что ученик сам прочтет древние трактаты о строительстве. И все же западное наречие и кесарийское были похожи — как походили друг на друга волотовский и озерный языки, как два брата напоминали друг друга.

Или, в случае с кесарийским, дед и внук.

«Никто не может…».

Збышек напрягся, припоминая западные слова, похожие на «ferre» и «fictum».

Если он верно угадывал, на крышке написали поговорку, древнюю и позабытую за века.

«Никто не может носить маску вечно».

* * *

Лето достигло зенита и камнем покатилось вниз. Груши горбились под весом плодов, болота набухали, набирались зловонием.

Збышек брал монеты понемногу — по горсти, по две, — подкладывал мелкую гальку, чтобы Красный Симон ничего не заподозрил, и шел в кесарийский туннель, к наклонному спуску под болота.

Там, у кромки воды, Збышек поставил тележку, где и складывал пожертвования горожан под кусок мешковины.

Иногда каждый день, иногда — раз в седмицу, если Красный Симон подолгу сиживал дома.

В первых числах осени, когда северные ветра принесли первую прохладу, бывший мастер собрал каменотесов и торжественно объявил, что «Збышек из Озерного края» честными трудами уплатил ущерб от хмельного погромища и отныне свободен.

В самом ли деле так было, или Красный Симон подбадривал ученика, который все чаще отлынивал и от стройки, и от восковой доски, но Збышеку торжественно вернули корд и лошадку Булку.

Збышеку едва не прослезился: обнял Булку за шею и шепнул «прости дурака». На миг — на короткий, подобный высверку молнии, миг — он устыдился.

А потом посмотрел на костел, на его могучее, горделивое тело, и понял, что нет: дорога эта без возврата.

Деревья меняли зелёные одежды на медь и багрянец, золотом устилали болота и поля, а Збышек уносил монеты.