Ты будешь смеяться, мой князь

— Да молчите уж, пани. Кожа да кости.

У обрыва он положил ее на снег и, не говоря более ни слова, зашагал обратно в Грушицы.

Там Антось, еще бледный и слабый, уже садился для обеда. Молитвами ли Схоластики или иным чудом, но к концу седьмицы бедолага встал со скамьи, а к Золотой неделе взялся за простую работу.

Збышека снова заковали в кандалы и снова вечерами отводили на конюшню, где цепь крепили к железному кольцу, вбитому в стену. Каторгой это не было и не было тюрьмой — его не секли и не били, и не ограждали в походах по городу, а солому, на которую Збышек вечерами колодой валился от усталости, и вовсе давали чистую, сухую.

Иногда Збышеку даже нравилось, как его руками изгибаются над деревянными кружалами крутобокие своды костела, как двумя рядами базальтовых камней лицуются стены с ядром из раствора, бревен и строительного лома; как выкладывается слоями пол — крупный камень, средний, штукатурка — чтобы мастер Витус из Шкловны положил там свою знаменитую мозаику из терракотовых, желтых и белых маков, из черных и синих птиц.

И все же — неволя.

Кандалы.

Збышек и не думал бы уйти, кабы не они, кабы не копный суд из пяти Грушицких панов и одного надменного шляхтича из Восточного воеводства. Збышеку и так бы отработал — благо каждый Божий день ел себя поедом и за хмель до беспамятства, за разбитый витраж да выбитые зубья корчмаря — верно, за дело выбитые, но все же, все же…

Но кандалов никто не снимал, и ничего в жизни Збышека после случая с Антосем не изменилось.

Каждый день Збышек разбирал на камни кесарийские руины. Каждый день носил он брусы и месил раствор. Крепил настилы, лестницы, вбивал стойки, сводил леса. К вечеру жилы деревенели, спина ныла, а разум заволакивало туманом. Збышеку хватало сил только добраться до конюшни, где вновь крепили к кольцу его кандалы, влить в себя наваристый жур с грибцами и пасть в облако сена.

Повелевал Збышеком сам Красный Симон. Мастер вообще все делал лично: проверял отвесом, правилом и наугольником кладку, чертил схемы, обходил стройку. Когда каменотёсы хотели с ним поговорить, он мягко отвечал «потом», но Збышек видел, что «потом» никогда не наступит: Красный Симон был из тех, кто слушает не других, а правду внутри себя.