Ты будешь смеяться, мой князь

От последнего в городе осталась Кровавая (волотовчане, по всему видать, не отличались воображением) башня да щит на ней — с червленым сердцем, пробитым тремя мечами. Ныне там обосновался княжеский наместник.

Под лаптями загремели обледенелые камни. Збышек замедлил шаг и боязливо спустился к каменистому обрыву.

Белые вихри кружили над тёмным льдом Ужицы, скрывая и этот, и противоположный берег, и только острые зубы скал восставали из пелены.

Дальше Збышек пути не знал.

— Досточтимая матушка? — крикнул он.

Голос потонул в порывах. Снег уже лежал повсюду: на плечах и бровях Збышека, на шапке, на бороде, на лаптях.

— Матушка?

— Не рукоположена я, — донесся сквозь шум метели голос, сухой и растрескавшийся, как земля в засуху. Звучал он снизу, и отдавал эхом, словно говорили из великой пещеры.

Збышек потоптался на месте, не зная, как ещё обратиться к монахине.

— Пани Схоластика, в Грушицах человека зашибло!

Ветер загудел в скалах, но отшельница не ответила.

Как говорили в городе, ушла она сюда от мирской суеты лет десять назад — после смерти супруга. Хлеб ей спускали на веревке, воду монахиня набирала в Ужице. Ратовала Схоластика за суровую аскезу, носила власяницу и более всего презирала еретиков, тонкие яства и женское платье, которое почитала за слабость духа. Ходили сюда грушичане за благословением и за напутственным словом, но получали ли? Господь знает.

— Вас зовут! — добавил Збышек неловко.

Монахиня и на этот раз промолчала, и Збышек почувствовал себя совсем уж глупо.

— Верно, исповедать надо, пани! Гамон ему.

— Меня за исповедью не зовут, — раздался наконец голос, теперь ближе. — Сам ты кто будешь?

— Я… — Збышек замялся. — Да та хата, что с краю. Вы пойдете?

Раздался шорох, и что-то остро застучало по обрыву, точно камушек запрыгал по склону.

— «Хата»! Умеешь ты что?

Збышек нахмурился.

— Умею?.. Коров вот пас. Пани Схо…

— Пастух?

— Мед еще собирал.

— Избави нас, Господь, от пчел и иудеев, — заметила Схоластика. — Кмет, выходит?

— Крыс ловил, ремни шил, — с раздражением продолжил Збышек. — Лес рубил и сплавлял. Свечи лепил.

— На все руки мастер? — засмеялась монахиня, и в этом звуке почудился хруст разбитого стекла.

— Хлеб еще пек, кажется.

— Кажется?

Збышек поморщился и всмотрелся в белую мглу.