Ты будешь смеяться, мой князь

Ты бы пошёл, Ульрих?

В наступившей тишине завыла метель, да захрипел раненый.

Збышека пробрало, передернуло от холода, кандалы на ноге загремели, и с десяток голов обернулось в его сторону.

— Пьяницу отправим?.. — предложил неуверенно рыжий Штефан. — Он-то не местный. Ему с отшельницей и делить нечего.

— Верно! — поддержал Ганс Старший, но другие рабочие возразили:

— Сбежит!

— Напьется.

Каменотесы невесело засмеялись, а Красный Симон в задумчивости втиснул в щелку меж передних зубов лучину и посмотрел на Збышека.

— Знаешь кесарийский водоотвод? — говорил мастер мягко, но трудновато, будто волотовское наречие выучил недавно и без особого желания. — Найдешь Схоластику?

Збышек задумался, вспоминая окрестности Грушиц, и посмотрел на кандалы.

— Я их открою, — Красный Симон заметил его взгляд и прищурился. — Ты только вот что помни, хлопец Озерный: я — человек слова. Я городскому совету все воздам за бесчинства твои хмельные, раз поручился и на работы взял.

Тут не важно, сбежишь ты или на меня служить будешь, тут важно другое: заслуживаешь ты моего доверия или нет?

Збышек отвел взгляд. Ему стало тошно, и захотелось бежать — не столько от неволи, сколько от горделивых речей Красного Симона.

— Я позову ее, пане.

* * *

Дорогу завалило по щиколотки, но Збышеку она будто сама ластилась под ноги. После седмицы в кандалах шагалось легко, свободно; морозный воздух полнил грудь.

Казалось, развернись, пойди прочь — и все переменится.

И останется позади костел, и заснеженный волотовский городок, и несуразная пьянка Збышека — странная даже ему.

Он не поворачивал.

Сквозь марево снега темнел древний водовод: каменные арки шагали по холмам, подобно ногам исполинского животного, каменное русло, сухое навеки, осыпалось над головой.

О кесарийских руинах Збышек услышал ещё летом, в одном из безымянных сел на берегах Ужицы, что в Старой Волотве называли весками.

Вернее, нет. Збышек услышал молчание, что окружало развалины древнего царства.

Как в доме покойника не говорят о покойнике, так и волотовчане за милю обходили кесарийскую память стороной — что на дорогах, что в речах, что в помыслах.

Постепенно из недомолвок и умалчиваний в голове Збышека сгрудилась пыльная байка-бабайка об идолопоклонцах и христианах. Кто-то кого-то преследовал, кому-то не поздоровалось, и какую-то зловещую роль в этой оказии сыграл пан Гердень Кровавый.