Проклятие Прометея. Книга третья. Александр, сын Аммона. Бог

– Я всё бы расставил по местам, по порядку – как должно быть!

Как он пытается сделать теперь, творя из меня бумажного героя и бога для описанного им в своих трудах мира – мира, сочинённого Каллисфеном, такого, каким видит его Каллисфен.

- И что же сделал этот первый и единственный Гордий-Мидас?

- Он связал узлом из вишнёвого лыка ярмо и дышло свой колесницы, больше похожей на крестьянскую повозку, - не обратив внимания на мою оговорку, продолжал философ, - предсказав тому, кто справится с узлом, власть над миром!

- И желающих побороться с этим узлом за тысячелетие не объявилось, конечно, - киваю, представляя, как меняющий два заношенных имени вечный царь фригийский, приходит каждую новую свою жизнь к колеснице-повозке, чтобы проверить, не осмелился ли какой проходимец развязать ненароком обещающий власть узел, не объявился ли у мира новый господин.

Каллисфен пожимает плечами – если узел не развязали, значит, не смогли – но не быть желающих, конечно, не могло! Просто неуступчивый узел ждал именно этого дня, когда он – Каллисфен! – приведёт к лыковому вязанию творимого его руками героя и бога.

- Тебе осталось только развязать этот узел, царь – и вот тебе чудесное пророчество, что поддержит тебя и подтвердит законность твоих притязаний, вот тебе и божья воля, вот тебе и доброе знамение!.

Хочется навешать ритору оплеух – не сильных, но обидных, - повторяя перед и после каждой: "Вот тебе!.." Сдерживаюсь, хотя и с трудом.

- Веди меня к этому узлу.

Следом за мной скользит тёмной громадой Буцефал, но потом обгоняет – и уже указывает дорогу, не обращая внимания на пятящегося от него историка, словно говоря мне: "Иди!" Что за коней впрягал в свою повозку Мидас-Гордий, сменяя имена на протяжении тысячи лет, завоёвывая и теряя царства, а может быть и весь мир, который обещал? Сколько раз успел он прожить жизнь, следуя путём своего "октябрьского коня"? Ассирийцы помнят грохот твоих колесниц, в скифских степях можно отыскать следы твоих воинов, дельфийское святилище до сих пор хранит в сокровищнице твои щедрые дары.

- Я говорил с механиком Аристобулом, царь! – не унимается меж тем Каллисфен.