Проклятие Прометея. Книга третья. Александр, сын Аммона. Бог

И дождался. Выдох-вдох – и снова нет никакой моей армии и моих полководцев. Есть армия-я. Чудовище, единое в тысячах лиц.

- Я старался перейти эту грань, царь, - опускает седую голову старик. – Но, боюсь, я слишком стар для этого – бороться с небесами. Не требуй от меня невозможного, Александр... Просто отдай приказ, когда придёт время, и я поведу твоих воинов и на Олимп, и выше...

Он всё-таки пересёк её – свою грань. Да, Парменион слишком стар для борьбы с небесами, но я отдам приказ, когда придёт время – и он поведёт воинов и на Олимп, и выше.

У всякого своя грань.

- Когда придёт время, Парменион, я отдам тебе приказ – и ты будешь ждать меня на вершине Олимпа, как нынче дожидался в Гордии.

- Да, мой царь!

Это игра теней – или старик помолодел лицом? А эта выправка, горделивая осанка, какая-то лихость даже! У всех своя грань...

***

- Ты всё ещё хочешь быть богом, Александр?

После случая с отступившим морем Каллисфен стал излишне мрачен, но идей своих не оставил – и меня не оставил в покое.

- Какое чудо ты придумал на этот раз?

- Не я, царь. Всё придумано до нас. Фригийцы сохранили легенду о своём великом царе – то ли Гордии, то ли Мидасе – у них два имени на всех владык, при этом глупые варвары их даже не нумеруют, так что сбиться легче лёгкого. Так вот, один из этих бесчисленных Гордиев и Мидасов...

- Одно имя на всех? – переспрашиваю, узнавая знакомые черты в этом пренебрежительном отзыве о многочисленных фригийских царях.

- Два имени, Александр. Сначала правит Гордий, потом Мидас, потом снова Гордий и снова Мидас... И так – почти тысячу лет, до самого прихода диких киммерийцев. Но не в том суть!

У ритора и историка, племянника и ученика Аристотеля Каллисфена – идея! И до всего прочего – какое ему дело? Ему – никакого... Гордий-Мидас, кто ты был, царь, приходящий самому себе на смену, занашивая до дыр одни и те же имена?

- Один из них, - продолжал меж тем Каллисфен, старательно гоня мою задумчивость и желая подменить её своей, - возможно, самый первый, хотя с уверенностью сказать нельзя – их ведь никто не считал и не расставил по порядку!.

- Ты бы, конечно, такого не допустил? – обрываю его, усмехаясь.

- Конечно! – горделиво вскидывает голову философ, словно не замечая, не чувствуя, не слыша усмешки в голосе собеседника.