Игла бессмертия

— А и то! Я до Воронежа пойду! Я упрежу, у меня и деньги на дорогу есть. — Федор достал здоровой рукой кошель. — А хочешь, себе возьми, только избавь меня от этого проклятого места!

— Убери. Я тебе не начальник, сами меня выбрали... делай как знаешь.

— И трёх дней не пройдёт, как буду в Воронеже! — обрадовался Фёдор.

Он сунул раненую руку между завязками кафтана, простился с Николаем и быстро пошёл прочь из деревни. Походка его была хоть и спешная, но слабая, солдата заносило то в одну, то в другую сторону.

— Далеко ли так уйдешь.

*Дошманнар! (татарск.) — Враги!

Глава 25

Пожар усиливался — на соседней хате загорелась крыша.

— Быстрее, так вас и растак, быстрее! Скачут уже, скачут!!! — пугал Николай.

С криками, плачем бабы с детьми стали уходить из села, а Николай вышел к полю, где его ждала полудница.

— Пороша, помоги им поля пройти, а то пока дотащатся.

— Нет в этом проку, хозяйка их не выпустит — волками затравит.

— Как же?!

— Прости.

А Николай схватился за голову.

— Да что же это?! Что ж это за место, что за люди?! Тогда поверни их к хутору! Слышишь, к хутору!

Она пропала на мгновение и появилась снова.

— Они идут...

Но не успела полудница договорить, как из ближайшего дома вышла старая ведьма в сопровождении своего подручного, карлика-свистуна. Глаза её горели зелёным огнём, а рот щерился волчьими клыками.

— Ах, паскуда, стервь гнилая, ты что удумала?! — Ведьма протянула руку и сжала пальцы в кулак, а полудница, стоявшая поодаль, схватилась за горло! — Своевольничаешь за моей спиной!? Кончилась твоя служба! — Ведьма потянула к себе, и Пороша придвинулась, будто влекомая невидимой верёвкой.

Николай схватился за тесак и рванул вперед, но карлик кинулся ему в ноги, и они оба упали.

Карга другой рукой достала из-за пояса топор и ударила им полудницу по голове.

Чёрный, закопчённый, забрызганный кровью топор вошёл в голову духа, как в полено. Глаза Пороши расширились, а из раны закапала кровь.

— Больно... — успела удивлённо проговорить несчастная и истаяла.

Николай сбросил с себя угрюмца, поднялся, но было уже поздно, теперь перед ним осталась одна старуха.

— Это ты мне служанку попортил, сбил с панталыку, стервец языкатый, и кто бы знал, что такой.

Бабка стала подходить, а чёрный топор в её руке так и прыгал, так и играл. Николай же тихо читал молитву, сладить миром с этой дикой старухой он не надеялся.