Танец сомкнутых век

— Но я же…

— Мне почти не было больно, — лжёт он, ласково рисуя узоры большим пальцем на её ладони. — И страшно не было тоже. Я просто уснул. Уснул рядом с тобой — помнишь, как мы любили засыпать вместе?

Её рука до боли сжимается на его плече, комкает ткань камзола в стиснувшихся пальцах.

— Ты сможешь когда-нибудь простить меня?

Константин смотрит в её широко распахнутые глаза, только сейчас замечая тёмные тени вокруг них. Замечая, что метка на её щеке — метка, каждый виток которой он мог бы нарисовать по памяти хоть с закрытыми глазами — словно потускнела, сменив насыщенный тёмно-зелёный на бледно-серый.

Прекрасная, прекрасная как никогда…

— Я давно, давно уже простил. Я знаю, ты просто хотела всех защитить.

Нет, этого мало, чтобы прогнать эти горестные складки возле её прекрасных губ.

— Бедная моя Анна… — он вновь прижимает её к себе, нежно гладит по волосам. — Я ведь совсем не хотел ставить тебя перед таким выбором. Выбором, который тебе даже не позволили сделать самой. Ведь это не ты. Это те, кто стоял за твоей спиной, те, кто насильно вынудил тебя поверить, что иного выхода нет. На тебе столько ответственности, моя дорогая — навязанной ответственности, чужой. Но теперь это в прошлом.

Прозрачный хрусталь в её глазах. Боль и нежность. Горечь и надежда.

Константин бережно берёт её лицо в ладони.

— В далёкие земли, за горы, за море пускай унесёт новый день твоё горе, — в памяти легко всплывают строки простенького детского стишка, которым Анна утешала его ещё мальчишкой, когда он разбивал себе нос или ему влетало за их общие проделки. — Раз, два, три, всё плохое — уходи! А не то — четыре, пять — метлой поганой будем гнать!

— Да ну тебя, — она смеётся, хрустальные капли сбегают по щекам, чтобы тут же исчезнуть под его пальцами.

Он целует её мокрые ресницы, целует, целует до тех пор, пока на них не остаётся и следа солёной влаги. Слишком близко? Слишком недвусмысленно? Возможно. Но он не может сдержать этот порыв, не может унять горячий, болезненный и восторженный перестук сердца.