Танец сомкнутых век

Те, в которых она не пришла. Те, в которых его тьма оказалась сильнее её света. Те, в которых он не успел. Те, в которых её нет, а он зачем-то всё ещё дышит.

Константин смотрит эти страшные сны за них обоих, хоть и вновь не слишком-то понимает, как у него это получается. Но в одном он уверен наверняка: побывав частью кошмара Анны, он никогда, никогда больше не позволит ей вернуться туда. Право на страшные сны он оставит только себе.

И, уж конечно, не станет рассказывать ей об этом.

Анне быстро становится лучше.

На восьмой день она уже пробует встать, тяжело опираясь на его плечи. Делает первые трудные шаги. Константин готов кружить её на руках от радости, готов бесконечно качать в объятиях, целовать её руки, целовать её глаза. Целовать улыбку на её губах, целовать, целовать, не прекращая… Но он не смеет. Страшится нарушить, сломать неосторожным словом или жестом эту новую хрупкую нежность между ними.

Он не боялся умереть за неё, но по-прежнему боится оказаться ненужным.

Или… нужным не так, как она ему.

Лишь однажды он не сможет удержаться. Когда, в очередной раз помогая Анне подняться, заметит на её плече следы длинных царапин, оставшихся от когтей чудовища. Чудовища, которым был он сам. И тогда он порывисто обнимет её со спины, и беспорядочно расцелует светлые полосы на её коже, и со вздохом уткнётся лбом ей в затылок, еле слышно выдохнув:

— Прости…

И, опомнившись, поспешит разжать непрошеные объятия. И не сможет, потому что её ладони опустятся поверх его рук.

— Мне хорошо, когда ты рядом. Мне очень нужно, чтобы ты был рядом.

И он будет. Будет обнимать её, столько, сколько она захочет. Так, как она захочет. А ночью, в очередной раз не в силах удержаться, будет вновь трепетно целовать светлые веснушки на её лице, заранее прощая себе эту маленькую вольность.

На десятый день деревья вокруг хижины обсыпает невесомая дымка мелких белых цветов. Константин хочет вынести Анну на воздух, но она упрямо заявляет, что пойдёт сама.

— Как только ты поправишься, мы уплывём отсюда, — говорит он, когда после рекордных трёх десятков шагов приходится сесть на землю и осторожно усадить Анну себе на колени. — Насколько мне известно, в порту Новой Серены пришвартовано ещё пять кораблей кроме того, на котором приплыла ты.

Анна чуть поворачивает голову: немного запыхавшаяся и безумно трогательная в слишком большой для неё тунике Сиоры, постоянно сползающей с одного плеча.